Сейчас только семь часов утра, суббота, так что парк пуст. Я замечаю мать, толкающую коляску по дорожке примерно в сотне ярдов от меня, вот, собственно, и все.

Нахожу скамейку и сажусь, закрывая лицо руками. Я сожалею, что сорвался на маму. Но не на отца. Нет уж, он заслужил.

Они справились с этой проблемой. Я понимаю. У них было одиннадцать лет, чтобы сделать это. У меня же – одиннадцать гребаных минут.

– Она всегда ставит тебя на первое место, – обвиняю я.

– Знаю. – Его голос дрожит.

Я оглядываюсь. Папины глаза влажные, с красными ободками.

– Всегда, – повторяет он, садясь рядом со мной. – Потому что такова твоя мама. Она лучший человек, которого я знаю, и я ее не заслуживаю. Не знаю уж, где она нашла в себе силы простить меня. Поверь, я каждый день благодарю Господа за то, что она сделала это. И никогда не приму этот дар как должное.

– Поверить не могу, что ты изменил ей.

– Я тоже, – признается он. – Никогда не думал, что способен причинить кому-то такую боль. Я этим не горжусь. Ношу с собой этот позор каждый день.

Мгновение мы просто смотрим на качели, которые начинают раскачиваться от внезапного дуновения ветерка. Словно невидимые дети заставляют их двигаться. Это вызывает в памяти образ: я в этом парке, гуляющий со своими друзьями. Я был так счастлив переехать в Авалон-Бэй. И совершенно не понимал, что этот переезд стал решающим фактором, из-за которого я чуть не потерял свою семью.

– Ты и правда потребовал, чтобы она сделала аборт? – Желчь подступает к горлу.

– Не потребовал. Просто сказал, что нам следует это сделать. – Папа выглядит так же паршиво, как я себя чувствую. – Я планировал порвать с Викторией в ту ночь в «Маяке». Чувство вины съедало меня заживо, и накануне я во всем признался твоей матери. Умолял ее дать мне еще один шанс. Поэтому я пошел на встречу с Тори, хотел сказать ей, что все кончено, и тогда она рассказала мне о ребенке. Я сказал, что поддержу ее в любом случае, но я любил твою мать и никогда бы ее не бросил. И да, я сказал ей, что, по-моему, для нас обоих было бы лучше, если бы она не оставляла ребенка. Я был эгоистом. И не хотел от нее ребенка. – Он выдыхает. – Но ты ошибаешься, малыш. После того как этот роман едва не стоил мне всего, что мне дорого, я поклялся никогда больше не быть эгоистом. Эти последние одиннадцать лет не были притворством. Я посвятил свою жизнь твоей маме и тебе.

– Я тебя об этом не просил.

– Конечно нет, но ты мой ребенок, моя кровь. Я пытался оставить тебе некое наследие. Я знаю, ты мне не веришь, так что если это означает отмену отпуска или вычеркивание тебя из моего завещания, то так тому и быть. – Он пожимает плечами. – Никто не совершенен. И меньше всего я. Мы все просто люди. Хорошие, плохие, любые.