– А ты не думаешь, что причинил боль мне?

– Разве твоя жизнь за последнее десятилетие изменилась? – спрашивает отец. – Разве мы любили тебя меньше? Разве я обращался с тобой хуже?

Папа вздрагивает. Мама бледнеет.

– Так что, пожалуйста, не сиди тут и не делай вид, что это круто. Меня не волнует, что мама не хотела знать имя твоей любовницы. Ты должен был сказать что-нибудь в тот момент, когда я начал встречаться с Кэсси…

– Я даже не знал, что она дочь Виктории. Понятия не имел!

Возникает пауза. Когда я думаю об этом, то понимаю, что он, возможно, говорит правду. Я сказал им, что Кэсси моя соседка, но не сказал, в каком доме она живет. По-моему, я даже не упоминал ее фамилию…

Я встряхиваюсь, чтобы прийти в себя. Пошло все на хрен. К черту мелкие детали.

– Тейт… – пытается вмешаться он, выглядя встревоженным.

– Потому что дело не во мне. Все дело в твоих эгоистичных потребностях. Я должен быть в салоне, чтобы у тебя был кто-то, с кем можно попялиться на фотки лодок. Тебе надо, чтобы кто-то подменял тебя, торчал здесь, пока ты повезешь маму в отпуск. Я тут вообще ни при чем. – Я со стуком ставлю свою чашку на стол. Жидкость выплескивается через край и забрызгивает кедровый островок.

– Тейт, – резко произносит она. – Я понимаю, это большой шок для тебя, но мы все еще твои родители. Ты не можешь так разговаривать со своим отцом.

Я просто смотрю на нее. Затем фыркаю и выхожу через заднюю дверь.

Не знаю, куда, черт возьми, иду. Я босиком, одет в клетчатые пижамные штаны и старую футболку с эмблемой яхт-клуба. Просто огибаю дом и иду по улице, на которой я живу с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. По городу, в который я влюбился с того самого момента, как мы приехали сюда. В свой первый день в школе я познакомился с близнецами Хартли, с Уайетом и Чейзом. Познакомился со Стеф, Хайди и Женевьевой, и у меня сразу же появилась большая группа друзей. Я был увлечен, настолько поглощен своей новой потрясающей жизнью, что не обращал внимания на жизнь своих родителей. Я смутно осознавал «трудный период», а потом все прошло, и я даже не задумывался о том, что это значило.

И вот теперь я иду по улице босиком, пытаясь понять, почему я так зол, и тут до меня доходит.

Я злюсь, поскольку отец больше не на пьедестале. Не то чтобы я намеренно ставил его туда, но я всегда равнялся на своего отца. Я восхищался им. Никогда не хотел его подводить. Он был самым сильным и добрым человеком, которого я знал. Он не мог сделать ничего плохого, а теперь я обнаруживаю, что он вполне способен быть эгоистичным придурком.

То есть я ведь должен был знать. Любой способен увидеть такое. Но, наверное, на самом деле никогда не ожидаешь подобного от своих родителей.

В конце концов я оказываюсь в маленьком парке в конце нашей улицы.