А теперь она готовит завтрак для моего отца-изменщика, как будто ничего не случилось?

– Тейт, – начинает он. Осторожно. – Присядь. Нам, наверное, следует поговорить о прошлой ночи.

– Наверное? – Меня охватывает шок и в то же время злость. – И вообще, почему ты здесь? Почему сидишь и пьешь кофе? Ты должен быть наверху и паковать свои гребаные вещи.

Я провожу рукой по волосам, желая вырвать их с корнем.

У моего отца была интрижка. Он переспал с другой женщиной. И не просто с какой-то женщиной – с матерью Кэсси. Я все еще не могу прийти в себя от этого известия. Уверен, Кэсси в таком же ужасе. Поговорю с ней позже, когда увижу, но, черт возьми, я даже не знаю, что тут можно сказать. Да, этот бедлам устроили наши родители, а не мы. Но все в этой ситуации кажется чертовски неправильным. Таким же неправильным, как то, что мама несет к столу две тарелки с яйцами и тостами, словно наш мир не изменился. Собаки плетутся за ней. Фадж устраивается у ее ног и с тоской смотрит на их тарелки, будто сорок пять лет не ел ни крошки. Полли держится на почтительном расстоянии, поскольку она все же леди.

Я изумленно смотрю на своих родителей.

– Почему он здесь? – спрашиваю я маму. Не давая ей ответить, я поворачиваюсь и сердито смотрю на него. – Ты не мог дать ей даже двадцать четыре часа?

В моем тоне сквозит презрение, и отец вздрагивает. Его глаза расширяются, и я понимаю, что никогда раньше так с ним не разговаривал. А еще я никогда так не злился.

– Ты не в состоянии дать ей день, чтобы переварить эту гребаную сенсацию? Попытаться разобраться с…

– Мы разобрались с этим одиннадцать лет назад, – говорит мама.

Спокойная и безропотная.

Я поворачиваю к ней голову.

– Как я и сказала – мы разобрались с этим одиннадцать лет назад. Конечно, я не знала, что это была Виктория Таннер. – Она бросает печальный взгляд на папу. – Знаю, знаю, я настаивала на том, чтобы ты не говорил мне, кто это был. Но…

– Ты знала, что у него была интрижка? – встреваю я.

Мне даже не нужен ее кивок, чтобы понять – конечно, она знала. Я был настолько поглощен собственным шоком от сногсшибательного заявления Виктории Таннер, что упустил из виду реакцию мамы на это. Когда я вспоминаю прошлую ночь, то понимаю: она вовсе не испытала шока или ужаса.

– Да, знала, – говорит она.

Где была его семья, когда он трахался с другой бабой?

Отец замечает все эти мысли в моих глазах, и это сгущает облако стыда, омрачающее его лицо, опускающее плечи. Он заслуживает того, чтобы чувствовать себя дерьмово после того, что он сделал.

Что еще более шокирует, так это то, что мама все это время знала. Я вспоминаю события одиннадцатилетней давности. Мне исполнялось тринадцать. Это было как раз тогда, когда мы переехали в Авалон-Бэй. Воспоминания всплывают на поверхность.