Именно благодаря пламени, заставившему мерзавца мгновенно отбросить высокую тень, д'Артаньян краем глаза и усмотрел угрозу…

Он повернулся как раз вовремя — мнимый мельник уже занес руку с ножом — и, молниеносно вырвав шпагу из ножен, сделал уверенный, скупой выпад, не увлекаясь фехтовальными красивостями, — к чему?

Острие шпаги, как и задумано было, безжалостно и неотвратимо вошло прямо в сердце человеку с искаженной от трусливой злобы физиономией и широким занесенным ножом.

Сейчас было совсем иначе. Человек, проткнутый шпагой насквозь, уже умирая, подался вперед, совершенно самостоятельно нанизав себя на клинок еще на добрую ладонь, а потом замер с занесенной рукой, его глаза и его лицо остались точно такими же, но с ними произошло нечто неуловимое, что-то неописуемое словами из них исчезло навсегда, и д'Артаньян на некий миг явственно увидел Смерть, не глазами, конечно…

И торопливо выдернул шпагу, чтобы ее не сломало оседающее тело. Убитый — первый убитый им шпагой, — подламываясь в коленках, запрокидываясь, стал нелепо валиться, пока не грянулся затылком об пол в кровавых отсветах разгоравшегося, шумящего пламени.

Д'Артаньян пребывал в оцепенении совсем недолго, один краткий миг. Некогда было испытывать чувства и давать им верх над рассудком. Этот человек сам бы его убил, не опереди его д'Артаньян, вот и все чувства…

Выскочив наружу, он сторожко оглянулся, потом по охотничьей привычке распластался на земле и приложил к ней ухо. Старый прием не подвел и теперь: он явственно разобрал легонькое сотрясение земли. Это не всадники, а пешие — но человека четыре-пять, а то и больше.

Больше. Семеро. Они появились из мрака как раз с той стороны, откуда их гасконец и ждал, — от большой дороги, с того места, где они могли сразу разглядеть фонарь…

Подпустив их достаточно близко, д'Артаньян поднял пистолет, тщательно прицелился в самого дальнего и выстрелил. Потом из другого пистолета уложил второго.

И тут же над головой зазвенело стекло, высаженное, надо полагать, дулом мушкета, а вслед за тем мушкет оглушительно выпалил и грянули еще два пистолетных выстрела.

В дверях конюшни блеснули две вспышки — это стрелял из своих пистолетов Лорме.

Пороховой дым не успел рассеяться, когда д'Артаньян бросился вперед, вопя во всю глотку: «Бей, руби!» — чтобы его спутники ненароком не зацепили и его, вздумай они снова открыть огонь.

Семь выстрелов со стороны осажденных уложили троих, что было весьма неплохо, ибо уменьшило силы наступавших почти наполовину. Ага, и четвертый ощутимо задет — он вдруг выпустил шпагу и, сгибаясь пополам, охая, наугад пошел куда-то во мрак…

Гасконец — как сторона, нападавшая внезапно, а значит, более хладнокровная — был начеку, он упал на колено, и пуля просвистела над его головой.