Кроме того, нехватка еды не только ослабит нас, но и приведет к летальному исходу.

— Я сделаю это, — выпаливаю я. — Я сниму лифчик.

— Нет, — гортанно рычит Себастьян. Звук такой же агрессивный и болезненный.

Учитывая, насколько он может быть собственником, я хорошо знаю, как сильно он ненавидит мысль о том, что я обнажусь перед другими людьми. Я тоже это ненавижу, но если это защитит нас, мне все равно.

От Рена доносится низкий цокающий звук. — Твой шанс упущен. Ты проиграла, и, согласно правилам, ты заплатишь. Возможно, ты сможешь продержаться несколько дней, Наоми. Квотербек, однако…

Помехи из динамика исчезают, и я встряхиваюсь. — Нет… Вернись! Ты сказал, что раундов много. Мы можем сыграть в следующий… Вернись! Рен!

— Это бесполезно, — Себастьян испускает долгий вздох, который я ощущаю по долгому подъему и прерывистому падению его груди. — Он ушел.

— Нет. Он может быть где-то там. Должно быть, он наблюдает за нами.

— Я так не думаю. Камеры перестали мигать.

Я оглядываюсь, и действительно, красные точки исчезли. Хотя это должно быть облегчением, на самом деле это не так.

Теперь они взаправду оставили нас в неведении.

Может быть, мы будем здесь, пока не умрем.

Может быть, никто не найдет наши трупы.

— Помогите! — я кричу изо всех сил, мой голос становится истеричным, когда в моей голове мелькают наихудшие сценарии. — Кто-нибудь, помогите нам! Мы в ловушке!

— Не трать зря свою энергию, Нао.

— Может, кто-нибудь нас услышит… Может, нас вытащат нас отсюда.

— Ты же на самом деле в это не веришь.

Не верю. Но предпочитаю держаться за иллюзию, что в том, что нам выпало, есть что-то большее.

— Давай-ка я попробую добраться до двери, — предлагаю я. Может быть, я смогу ее открыть.

— Ты видела дверь. Это металл.

— Тогда ты предлагаешь нам ничего не делать? В тебя стреляли!

— Я знаю. Но лучшее, что мы можем сделать в сложившихся обстоятельствах, — это сэкономить нашу энергию. У нас осталось не так много воды, и как только она закончится, станет только хуже.

Я всхлипываю, затем вытираю слезы тыльной стороной ладони. Я ненавижу быть слабой, вот почему я не плачу на публике и никому не показываю, какая я мягкая внутри.

Но это не причина, по которой я хочу перестать плакать. Это из-за того, что Себастьян сказал ранее — когда он упомянул, что видеть мою боль больнее, чем его рана.

Кроме того, слезы не помогут нам разрешить эту ситуацию.

Если бы Себастьян не был ранен, он, вероятно, мог бы выломать дверь или что-то в этом роде. Но прямо сейчас он слабее меня.

Его богоподобное тело тяжело лежит на земле, и пот покрывает его кожу, хотя здесь холодно.

— Я просто не понимаю, зачем они это делают. Это люди моего отца. Они не должны хотеть причинить мне боль.