Сыновья меня ненавидят… В общем, все наперекосяк… Но одно только твое слово может все исправить! И ты не думай, что я как-то буду мешать твоей семейной жизни! Никогда! Слышишь! Я больше никогда не сделаю тебе плохо ни словом, ни делом… Но если ты хоть иногда… сможешь снисходить до меня… то и хорошо… Иначе мне просто не жить…

Вера вытащила из кармана последнюю плату со снотворным, тряхнула ею перед носом Серебровского и спросила:

– А вот и избавление… Может, с тобой поделиться? Заснем в обнимку, как престарелые Ромео с Джульеттой… в этом грязном мокром сквере… как в склепе… Ты не против?

Игорь хотел выхватить у нее таблетки, и у него непременно получилось бы, если бы он не сидел на скамейке бочком.

Одна нога у него опять поехала по жидкой грязи. Серебровский зашатался, и, пока пытался удержать равновесие, Вера успела бросить себе в рот целых четыре таблетки и даже запить их минералкой.

– Ну зачем ты… – тяжко проронил он. – Что же такое с тобой случилось-то?

Вера хотела было сказать Игорю, что они с ним друзья по несчастью, но язык как-то плохо слушался, а губы стали бесчувственными и казались толстыми, как сосиски.

Она хотела потрогать их пальцами, но промахнулась. Или и они тоже утратили чувствительность? Вера поднесла руку к глазам. Пальцы странно вытянулись и даже размножились. Она принялась их считать, но тут же сбилась со счету. Другая рука тоже была не менее странной. И на ней было чрезмерно много пальцев, и все они как-то странно шевелились и извивались, будто водоросли на морском дне. Вера хотела перевести глаза на Серебровского. Мало ли, может, и с ним происходит что-нибудь из ряда вон… Глаза тоже двигаться не желали. Их все больше и больше заволакивало серой дрожащей пленкой. Потом пленка утолщилась, потемнела, и во всем мире будто выключили свет.

Вера Соколова решила не менять фамилию обратно на девичью. С документами одна морока. Зачем ей она? Ходить по инстанциям, писать какие-то заявления… Увольте… Вера теперь старалась избегать лишних волнений, даже самых пустяковых, потому что на больничную койку ей больше не хотелось. И без того, как вспомнит все эти промывания желудка, капельницы, уколы и, главное, беседы с психотерапевтом, делается противно и стыдно. Да, очень стыдно! Разве можно так распускать себя?! И из-за чего? Из-за какого-то мужчины! Да все мужчины, вместе взятые, не стоят одной ее слезы, не то что медикаментозного отравления.

Когда Вера пришла в себя и поняла, что натворила, ей уже тогда стало не по себе. Она, красавица и умница, пошла на такое ради Забелина, на которого без слез не взглянешь? Как ее угораздило-то?! Но может, и хорошо, что угораздило! Если бы не отравление, она, возможно, так и жила бы в тоске. А так ей будто не только желудок промыли, но и душу.