Тем вечером я села играть в кункен с тетей и Гвен. И думала, что уж им-то я не уступлю, но две бывшие монахини оказались заправскими картежницами, и когда игра наконец кончилась и карты убрали, я задумалась, что же происходило на самом деле в монастыре по вечерам. Мне представилась обстановка, как в казино, где монахини в золотых браслетах и темных очках сидели за крытыми сукном столами.

Воскресенье прошло совсем иначе. Зашла Гвен с тонометром и стетоскопом, задала те же вопросы, которые обычно я слышала от доктора Большерука, но как только она ушла, мне стало не по себе.

Я не только не бывала больше в церкви, но и не занималась учебой, если не считать подготовки к контрольным, поскольку уже выполнила все задания на этот семестр. Да еще Брайс не оставил мне фотоаппарат, так что вопрос со съемками отпал сам собой. Батарейки в моем плеере сели – правда, тетя пообещала привезти новые, – так что заняться мне было совершенно нечем. Наверное, можно было сходить на прогулку, но выглядывать из дома не хотелось. Было слишком светло, на улице часто попадались люди, а моя беременность стала настолько заметной, что выйти из дома было все равно что направить две гигантские неоновые стрелки прямо на мой живот, объясняя всем и каждому, с какой стати я вообще приехала в Окракоук.

В конце концов я решила позвонить родителям. Из-за разницы во времени пришлось ждать до середины утра, и хотя я не знала, что надеялась услышать, от разговора с мамой и папой легче мне не стало. Они не спросили ни о Брайсе, ни о моей фотографии, а когда я упомянула, как далеко продвинулась в учебе, мама, едва дождавшись первой же паузы, сообщила, что Морган завоевала еще одну стипендию, на этот раз от католического движения «Рыцари Колумба».

Сестру позвали к телефону, ее голос звучал устало, говорила она меньше обычного. Впервые за долгое время у нас получилось нечто похожее на диалог, и я не сдержалась и рассказала ей немного о Брайсе и моей новообретенной любви к фотографии. Услышанное почти ошеломило ее, потом она спросила, когда я вернусь домой, что потрясло меня. Как она могла не знать ничего о Брайсе, или о том, что я фотографирую, или что ребенок должен родиться 9 мая? Повесив трубку, я задалась вопросом, неужели родители вообще не говорили с Морган обо мне.

Не найдя другого занятия, я принялась наводить порядок в доме. Не только в кухне и в своей комнате, не только в своей одежде, но и вообще повсюду. Я отдраила ванную до блеска, вытерла пыль и пропылесосила, даже вымыла духовку, хотя под конец у меня так ныла спина, что я, вероятно, отскребла ее не лучшим образом. И все же, поскольку дом был невелик, у меня осталось еще несколько свободных часов до прихода тети, поэтому я вышла посидеть на веранду.