За день сложных переговоров оба по сто раз взмокли, пропылились, а прёт нас, как много лет назад. Кроет так, что руки не разжать. Я в его спину вцепилась, как утопающая, а на моей попе явно синяки будут отпечатком узнаваемой ладони.

— Пусти, Конфетка, на секунду, я побреюсь, — прохрипел Тём в губы.

— Спятил? — рыкнула, переворачиваясь и садясь на него сверху, чтобы все мысли о побеге отсечь. — Я тебя сейчас пустить могу только внутрь…

— О, да! — он дёргает мою несчастную блузку наверх и отшвыривает прочь. — Хочу туда с твоего выступления в Администрации. Как ты их уделала, моя девочка. Моя!

Артём внезапно низко рычит, тянет меня к себе, прижимает ладонями за спину и попу, кусает в шею, а потом ведёт влажную дорожку поцелуями к плечу, сворачивает вниз к груди, и я задыхаюсь. От нежного прикосновения языка к ареоле сквозь прозрачную ткань лифа. Нежность после столь яростного нападения такая пронзительная, что я с трудом различаю окружающую обстановку сквозь пелену слёз.

— Детка моя, любимая, — стонет муж, повалив на кровать и стаскивая с меня брюки и бельё. Я могу только послушно выгибаться в его руках и всхлипывать. Через мгновение я оказываюсь на этом огромном ложе одна. Артём спрыгивает с кровати, срывает через голову галстук и рубашку, стаскивает брюки и носки, при этом его взгляд жжёт меня так, что я не чувствую прохлады номера. Веду рукой по груди, а мне кажется, что кожа под ладонью горит. Второй рукой глажу бедро и там тоже печёт.

— Да, милая, — пальцы мужа ложатся на мои сверху, а сам он оказывается на постели рядом. — Покажи мне, как тебе нравится.

От Тёминого шёпота на ухо меня трясёт. Я как будто проваливаюсь в жаркое марево, в котором ничего не вижу. Слышу только Артёма, чувствую только нас: покалывание невероятно чувствительной кожи везде; заполошное сердцебиение, одно на двоих, стучащее у меня в ушах; свистящее дыхание, моё? Горячий и влажный язык, рисующий за ухом и на шее невероятно сложные узоры. Я оказываюсь спелёната и заперта в его объятьях. Но я не пленница, нет. Я максимально защищена и могу делать что пожелаю. Жар и дрожь внутри меня усиливаются, пока я веду руками: одной подхватывая грудь снизу и слегка сжимая её, другой по бедру выше. В самый центр нервного напряжения, влажности и скрытого огня.

Кажется, это пламя выплёскивается из меня в громком стоне, когда вместе с моими пальцами внутрь погружаются и его. Я кричу. Кричу и трясусь всем телом, захлёбываясь слезами и невероятным счастьем, под его страстный шёпот:

— Вот так. Так, девочка моя. Гори, да. Ещё!

Горю так, как никогда, извиваюсь в его руках, шепчу что-то невразумительное, целую всё, что попадается губам под его хриплые стоны и сильные, глубокие рывки. Дрожу при его погружении резкими толчками куда-то в самый центр меня.