— Епископ хочет видеть тебя, — сказал старший, тот самый, который постоянно жевал непонятно что.

— Зачем понадобился?! — удивился я, почуяв неладное.

— Мы не знаем, — ответил он и смачно сплюнул, как делают жующие кат.

Их было всего четверо. Если напасть неожиданно…

— Не дури! — угадав мои мысли, предупредил старший, и остальные трое перехватили поудобнее свои короткие, с метр восемьдесят, копья с листовидными наконечниками. — Нам приказано доставить тебя живым или мертвым. Не хотелось бы в такую жару тащить твой труп.

Вот собирался же уехать сразу после нападения на ярмарку! И вообще надо было грести на лодке вдоль берега до ближайшего порта, а там пересесть на купеческое судно. Нет, решил поискать счастья на суше. И вот нашел…

— Он? — не оборачиваясь, задал вопрос Атилла на гуннском языке.

Из свиты выехал на невзрачной караковой лошаденке худой и сравнительно длинный всадник, сразу опознал меня и подтвердил:

— Вяжите его, — приказал предводитель кочевников.

Длинный слез с лошади, подождал, когда подойдет еще один и накинет мне на шею и плотно затянет волосяной аркан, после чего связал сзади мои руки в локтях.

Вот и всё. Как через несколько веков напишет французский поэт, скоро моя шея узнает, сколько весит мой зад. Хотя могут и распять на кресте. Я видел несколько таких инсталляций на противоположном берегу Дуная, причем среди казненных были и гунны. Еще могут разорвать на четыре части четырьмя лошадьми. В общем, выбор у них богатый, но мне в любом случае не позавидуешь…

За этими невеселыми мыслями я не сразу обратил внимание на пожилого гунна с лицом, густо покрытым морщинами и шрамами, причем иногда трудно было понять, где что. Он на невзрачном буланом коньке располагался слева от предводителя и пристально смотрел на меня. Точнее, не смотрел, а, я бы сказал, сверил пустотой, исходящей из глубоких узких глазниц, напоминавших направленные на тебя и разнесенные слишком далеко стволы охотничьего ружья, потому что ни глаз, ни даже век в них не было. При этом он вел себя, как зрячий. Старший брат моего отца ослеп в Бухенвальде, поэтому я знал, как движутся незрячие, было, с кем сравнивать. Они уж точно не смотрят тебе в глаза, потому что не знают, где они. Слепой наклонился к Атилле и сказал что-то тихо и коротко, а потом добавил еще несколько слов, произнося их по одному, с паузами, как бестолковому ребенку.

Атилла посмотрел на меня, как на диковинного зверя, и приказал на гуннском:

— Подведите его, — а затем обратился ко мне на латыни, довольно правильной, на которой говорит высшее сословие, и с почти незаметным акцентом: — Я сохраню тебе жизнь, если станешь моим воином.