Повар прибудет к назначенному часу, притащит провизию и прислугу. Сам накроет стол, расставит приборы. Мне же останется лишь спуститься к ужину с видом истинного джентльмена. Ну и, конечно, очаровать Элизабет своим раскаянием.

Окрыленный успехом, я помчался обратно в палаццо. Путь неблизкий, а до вечера еще надо успеть переодеться, побриться, надушиться. Ну и заготовить убедительную речь, куда ж без этого. Слова должны литься из самого сердца — искренне, проникновенно. Чтобы у Элизабет и мысли не возникло, будто я притворяюсь.

Ворвавшись в свои покои, я стремительно сбросил камзол и рубашку.

Плеснул в лицо ледяной водой из кувшина, растер щеки докрасна. Так, теперь побриться — и можно облачаться в лучший наряд. Благо, недавно разорился на парчовый сюртук с серебряным шитьем. Уж в нем-то я точно произведу впечатление этакого галантного кавалера.

Тщательно оскоблив подбородок и надушившись бергамотом, я придирчиво осмотрел себя в зеркале. Что ж, недурен, чертяка! Бледность вроде сошла, щеки порозовели. Глаза опять же блестят — впервые за долгое время. Сразу видно мужчину, твердо решившего добиться своего.

Взять измором, обаянием и напором.

Подмигнув своему отражению, я напялил сюртук и кое-как причесался. Рано, конечно, прихорашиваться — ужин-то часа через два, не раньше. Но уж больно нетерпелось поскорее узреть Элизабет. Упасть на колени, сжать ее хрупкие ладони. Заглянуть в ясные очи, излить душу без утайки. Как она отреагирует на мою покаянную тираду? Смягчится, поверит? Или язвительно хмыкнет, отвергнет с порога?

Тряхнув головой, я отогнал тревожные мысли. Ничего, прорвемся! Будем обхаживать и домогаться, пока не сдастся. В конце концов, не вечно же ей дуться? Рано или поздно сердце оттает, душа дрогнет.

Вот тогда-то я и вручу ей медальон — как символ вечной любви и верности.

Окрыленный мечтами, я принялся мерить шагами комнату. Перебирал в уме заготовленные фразы, подбирал нужные интонации. Ромео хренов, тоже мне! Кто бы мог подумать, что грубый циник Марко Альвизе будет так сходить с ума по строптивой англичаночке? Вон до чего дошел — воркует и распинается, как провинциальный поэт.

Взгляд то и дело обращался к окну. За стеклом сгущались ранние сумерки, зажигались первые огни.

Снизу доносились приглушенные голоса прислуги и звон посуды. Видимо, ужин был уже на подходе. От предвкушения у меня скрутило живот, в горле пересохло.

Я то и дело поглядывал на часы. Волнение нарастало с каждой минутой. Наконец, не выдержав, я дернул шнурок колокольчика, вызывая слугу.

— Доложите синьорине Элизабет, что ужин подан, — бросил я появившемуся на пороге лакею. Тот почтительно поклонился и исчез за дверью.

Я как раз завязывал шейный платок, когда в комнату ворвался запыхавшийся Лучано.