Но тут наружу выскочил ее язык, чтобы поиграть. Покалывание в теле превратилось в жар, груди напряглись. Она была влажная и жаждущая между бедер, но не могла зайти так далеко.

Они играли, поединок языков и горячих дыханий, а потом слились в неизбежном поцелуе. Петра погрузилась в него с отчаянным облегчением, как голодный набрасывается на отравленный хлеб, не думая ни о чем, пока ест. Корабль качался на волнах, добавляя смятения в бурное слияние ртов и не только ртов.

На палубе переговаривались матросы. Они могут услышать. Возможно, поэтому и она, и Робин вели себя очень тихо.

Этот напряженный контроль сводил Петру с ума без надежды на сопротивление. Она стянула с него расстегнутую рубашку, чтобы исследовать его тело, такое стройное, такое сильное, такое идеально энергичное. Обняла ногой его ноги, желая, нуждаясь в нем.

Он схватил ее покрытую чулком лодыжку, потом обнаженное выше чулка бедро, раздвигая ее еще больше, чтобы он мог скользнуть пальцами на внутреннюю сторону и вверх.

– Нет! – выдохнула она.

Он замер, напряженный. Она услышала немую мольбу. И сдалась.

– Нет-нет, – прошептала она в беспомощной, трепещущей капитуляции.

 – Да-да, пожалуйста. Да.

Он скользнул пальцем глубже, ловя поцелуем ее вздох, снова двигая их обоих и погружаясь еще глубже. Она должна была сопротивляться, должна была, но вся сила воли, все мысли сгорели дотла в пламени желания, сжигающем ее тело.

Холодный воздух коснулся ее обнаженных бедер. Он поднял ее юбки.

– Расстегни корсаж, – прошептал Робин, в то время как его умелые пальцы продолжали мучительную ласку.

Стараясь подавить вздохи, двигая бедрами под его рукой, Петра теребила крючки, проклиная их сопротивление.

Но вот наконец платье распахнулось, так что на ней остались только рубашка и задранная нижняя юбка. Она попыталась развязать шнурок на вороте рубашки, но пальцы не слушались ее.

Робин зарылся лицом в ее покрытые тонкой тканью груди, и когда нашел зубами сосок, Петра тихонько вскрикнула.

– Тише, – сказал Робин так же, как говорил собаке, но со счастливым смехом в голосе.

Петра уткнулась лицом ему в плечо, чтобы подавить другие звуки, когда он снова начал ласкать ее, теперь быстрее, сводя ее с ума и требуя ее, как Лудо…

О, как же она скучала по этому мучительно-напряженному ощущению полета, когда сдаешься горячему, твердому мужскому телу.

Этот мужчина мучил ее, играя ею рукой и губами. Она хотела требовать, кричать, но вместо этого вонзила зубы в его плечо и почувствовала, как он дернулся. Он оставил игры, и она взрывалась снова и снова, ее разум ослеп от наслаждения.

Он завладел ее губами, и она излила желание назад в него, все еще желая, все еще нуждаясь в глубине своего пульсирующего женского центра.