Опять слушать причитания вперемешку со слезами и не знать, куда деться от этого. Опять упрёки, перерастающие в настоящий скандал. Хоть нынче вина целиком и полностью лежала на ней. Но Геста обладала невероятным умением при любой оказии всё переводить в упрёки. Да и разговаривать тихо не умела. Или разучилась за то время, что прожила здесь.

Кирилл медленно шёл вверх по лестнице, отсчитывая каждую ступеньку, но они скоро закончились. Стражники, не так давно приставленные к двери светлицы, только проследили за ним взглядом, когда он прошёл внутрь.

Геста сидела у стола и при свете нескольких лучин что-то вышивала. Окно за её спиной светилось последними лучами утонувшего за горизонтом солнца. Тихо шелестел ветер снаружи, словно тяжеловоз, таща за собой рваную вереницу облаков с севера. Снова будет снег. Дыхание весны пропало так же внезапно, как и появилось.

Кирилл подошёл ближе: в руках Гесты, похоже, была рубаха дорогой синей шерсти. Красные обережные узоры вились по вороту и подолу, по рукавам. Ровные, выполненные умелой рукой. Странно. Геста раньше терпеть не могла рукоделие, а сейчас выглядела, точно смиренная девица, готовящая приданое. Надо же. Даже глаза на Кирилла не сразу подняла — так увлеклась.

— Здравствуй, Кирилл, — она улыбнулась. Печально и тепло. — Я рада, что ты всё же пришёл. Как раз закончила тебе подарок.

Геста сняла пяльцы, бережно разгладила рукой ткань и протянула ему. Не сводя взгляда с её лица, пытаясь разгадать фальшь в словах, Кирилл принял рубаху. Некоторое время разглядывал, хоть и знал, что носить её всё равно не станет. Ни к чему это. А ведь пару лун назад принял бы с благодарностью. Как скоро всё поменялось, и жаль, что отнюдь не в лучшую сторону.

— Спасибо, — он вымученно улыбнулся в ответ. — Ты о чём-то хотела со мной поговорить. Я слушаю.

Геста встала и шагнула к нему, сплела пальцы и сжала так сильно, что побелели костяшки.

— Я хотела извиниться, Кирилл, — её голос дрогнул. — Я наделала столько глупостей. Я делала ужасные вещи и знаю, что простить меня за это будет нелегко. Но всё же прошу об этом. Мне страшно жить с мыслью о том, что ты не сможешь меня простить. Любимый…

— Не называй меня так, — Кирилл поморщился от слова, которое неприятной дрожью прошлось по телу.

— Но как мне тебя называть, если я люблю? — Геста прикрыла губы рукой и отвернулась. — И я всё делала ради моей любви к тебе. Неужели ты не понимаешь?

Ну вот и начались привычные женские уловки. Недолго пришлось ждать. Кирилл встал, обошёл её, чтобы видеть лицо. Он не верил ей ни на грош. Геста прятала глаза и прижимала к щеке обрамлённый тонким кружевом платок.

— Ты любишь только себя, Геста, — безжалостно произнёс Кирилл. — И печёшься только о себе. Иначе тебе и в голову не пришло бы так поступать.