По дороге он заскочил в магазин и очень долго выбирал алкоголь, потому что по такой жаре один вид стеклянной посуды со спиртосодержащей жидкостью вызывал легкий приступ тошноты. В конце концов Козырев остановил свой выбор на маленькой (0,25) фляжке «Флагмана», подкупившей не слишком запредельной ценой, а главное – холодными, запотевшими стеночками.

Как и следовало ожидать, людей на кладбище было совсем немного. По такой жаре, когда плавятся мозги и асфальт, сам тезис «любви к отеческим гробам» невольно становится малость расплывчатым. От центральных ворот до могилы Антона, рядом с которым закопали и бригадира, ходьбы было минут двадцать – Южное кладбище печально славится запредельно-гигантским размахом территории, на которой сейчас запросто могли бы разместиться несколько деревень, причем вместе с нарезанными для каждой сельхозугодьями. Запутавшись во всех этих «вишневых», «березовых», «ольховых» и прочих аллеях (есть все-таки какая-то нездоровая насмешка в подобных кладбищенских названиях!), Козырев дал солидного крюка и вышел к месту новых захоронений совсем с другой стороны.

Людей, пришедших на могилу, он приметил издалека. Ну, конечно! Можно было бы и догадаться, что две семейные пары – Ладонины и Лямины, тоже не забыли про этот день и сегодня придут навестить своего друга. Паша инстинктивно пригнулся и, словно нашкодивший ребенок, шмыгнул за ближайшую оградку, спрятавшись от бывших собратьев по оружию за массивной стелой из черного камня. Разведчики некогда знаменитого «семь-три-пятого» экипажа уже очень давно не собирались вместе. В последние месяцы они даже и перезванивались-то редко, но все равно – именно сегодня Козыреву как раз очень не хотелось этого общения. Тем более, что с ребятами в данный момент был Игорь Ладонин, к которому Паша испытывал очень сложные чувства – эдакая, знаете ли, гремучая смесь уважения и раздражения.

«Эк меня угораздило! К братку в гости заглянул», – усмехнулся Козырев, изучив надпись на памятнике, за которым он обрел временное убежище. Памятник был могуч и кичливо помпезен. А выбитая на нем золотыми буквами эпитафия подкупала своей умилительной трогательностью, а главное, была выполнена, пусть и в наивных, но стихах, кратко описывающих обстоятельства гибели покойного:

Паша присел на могильную плиту, отвинтил пробку, опрокинул пятьдесят грамм «за всех за нас» и за нескорый «занавес», закусил это дело предусмотрительно захваченным из дома огурчиком и закурил.

Дожидаясь ухода ребят, в своей импровизированной засаде он провел минут двадцать и, убедившись, что те наконец ушли, поднялся и пошел к Антону.

Могилы Гурьева и Нестерова смотрелись довольно скромно, особенно на контрасте с той, на которой Паша «гостил» только что.