Подо мной бескрайняя, черная пустота, и я проваливаюсь прямо в ее центр без надежды на то, что когда-нибудь все будет как раньше.

Я ненавижу свой голос сейчас. За то, как он предательски умоляет мужа сделать вид, что это неправда. Что сказанное им — ошибка, и в его семье никогда не случалось такого горя.

— Владик умер еще маленьким.

Я непроизвольно накрываю живот ладонями, отгораживаясь от мужа. От всего внешнего мира. Такой жестокой реальности, которая снова тянет ко мне свои клешни, стоило мне потерять бдительность и позволить себе несколько мгновений безграничного счастья. Это несправедливо! Почему снова я? Почему это снова случается с нами?

Мне хочется заползти куда-нибудь в угол, подальше от него, но еще больше — никогда не слышать этих слов, сказанных человеком, которого я люблю сильнее всего на свете. Он знал, что в его семье было такое серьезное заболевание и молчал?! Как он мог?

Я произношу это вслух, и воздух между нами электризуется от моего гнева. Замечаю, как врачи молча выходят из комнаты, оставляя нас наедине. Но от этого не становится лучше. Между мной и мужем огромная пропасть из лжи и непонимания.

А Марк запрокидывает голову, таращась куда-то на лампу дневного света над нашими головами, и говорит, словно ему больно:

— Это было давно. У нас же не получалось зачать, Мира, проблема была только в этом. Они не спрашивали… про такое.

Но я не хочу больше его слышать. Мне больно. Нестерпимо. Страх за такую хрупкую жизнь внутри меня смешивается с колючей болью предательства. И этот кислотный ядреный коктейль расползается по моим венам, словно яд гремучей змеи. Отравляет. Парализует. Медленно убивает.

Я встаю, натягивая дрожащими руками свободные брюки на живот, застегиваясь на все пуговицы, создавая еще один оборонительный слой между ним и внешним миром.

Я не могу смотреть на своего мужа. Впервые в жизни со мной такое.

Я знаю, что в детстве его братишка погиб, но все это казалось… не знаю, несчастным случаем. Горе все еще живо в каждом из членов их семьи, но ворошить его и задавать вопросы казалось неправильным. Ждала, что Марк сам поделится тем, что произошло, но он молчал, а я не лезла.

А потом и вовсе, свои заботы вышли на передний план, оттеснив ту историю в отведенное ей прошлое. Господи, но это не отменяет того, что он должен был рассказать! Такие вещи нельзя скрывать, они повторяются, мы бы готовились тщательнее, мы бы…

— Мира, мне очень жаль, — в который раз произносит он. Искренне. Затравленно. Глухо. Но его слова с трудом долетают до моего сознания. Слишком большой между нами барьер. Слишком крепкая стена. — Такие дети долго не живут. Они умирают почти сразу после родов. У ребенка нет шансов.

Его голос глух, а меня бьет сильная дрожь, зуб на зуб не попадает.