Все хорошо, не может быть ничего плохого. Мы оба здоровы с тобой, прошли кучу обследований и анализов. Не волнуйся раньше времени.

Я киваю, боясь выпустить его из своих объятий, но ощущаю кожей, что Марк и сам тревожен, хоть и пытается скрыть свои эмоции от меня. Только зря все, я слишком хорошо его знаю: мы вместе так давно, что и не помню своей жизни без него. Каждую его морщинку знаю, с каким выражением он общается с другими людьми и с каким — особым — неистово любит меня.

И помню, какой радостью озарилось его лицо, когда увидел две полоски на тестах. О, их было много: штук двадцать, не меньше, так много, пока я не осознала и не убедилась, наконец, что результат не ошибка, что правда все. Ребенок стал моей одержимостью, но не просто ребенок — сын или дочь Марка. Его продолжение, соединившиеся вместе с моим.

Он усаживает меня обратно на кушетку, стирая салфетками с живота гель, которым я успела испачкать его пиджак во время наших объятий. Он снимает его, небрежно бросая на стул возле кушетки, садится рядом.

Как я и хотела — его ладонь на моем животе.

— Марк, — губы мои пересохли, и муж тянется, чтобы коснуться их своими.

— Я всегда рядом, — успокаивает он, и тяжесть в плечах становится уже не такой невыносимой.

А потом приходит главврач.

В висках шумит, я ложусь второй раз, не выпуская из рук горячую ладонь мужа. Сосредоточиться на словах врачей сложно, пытаюсь вникнуть в то, что они говорят, и не могу. Ловлю только часть фраз — нижняя полая, аорта, бывает редко. Шанс — десять из ста.

Марк помогает мне сесть. Я думаю — ну как же так? Вот он. Живой. Двигался на экране, и сердце его я слышала своими ушами. И Марк слышал. Я пытаюсь объяснить это главному врачу, но она смотрит на меня с такой невыносимой жалостью, что каждая фраза застревает в воспаленной глотке.

— Сожалею, — произносит женщина, а я зачем-то киваю. Что эти ваши сожаления мне? Ничто.

Она задает стандартные вопросы, на которые мы отвечали уже две тысячи раз, и я уступаю эту роль Марку.

— Были ли родственники с пороками сердца в вашей родне? Папа-мама, братья, сестры? — обращается она ко мне.

— Нет, — мотаю головой, — ни у меня, ни у му…

Я застываю, кажется, позабыв закрыть рот, и медленно поворачиваюсь к нему.

Он не смотрит мне в лицо. Пальцы длинные, красивые, которыми я всегда восхищалась, переплетены между собой так сильно, что кажутся бескровно-белыми.

Когда мы встречаемся глазами, я забываю, что умею дышать. Он очень медленно произносит то, что должно убить меня прямо на месте:

— От этого не стало моего младшего брата.

Мир вокруг вращается с такой силой, точно я лечу вверх тормашками с огромной высоты.

Подо мной больше нет опоры.