Я не откладывала ничего на отдельные счета, как учили меня в первое время знакомые, мне попросту все это было ненужно.

А сейчас я в безвыходной ситуации.

От отчаяния цепляюсь за подол платья, который задрала на талию, провожу рукой по животу и вздрагиваю: кольцо, что я ношу на безымянном пальце правой руки, оставляет царапину на нежной коже живота.

От токсикоза и временной потери веса на пальце оно сидит слишком свободно и то и дело крутится вокруг своей оси. Вот и сейчас оно перевернулось большим дорогим алмазом и расцарапало кожу.

Я поднимаю руку, глядя на украшение. Его подарил мне Марк на свадьбу, и стоит оно безумных денег. Огромных — камень внутри чистой воды, один он только оценивается в состояние.

Я смотрю на него, смотрю внимательно, а потом поворачиваюсь к врачу и произношу:

— У меня есть для вас предложение.

Краска на стенах в этой клинике идеально белая. Без единого пятнышка. Без малейшего скола. Мечта перфекциониста. В просторном коридоре стоит мягкая мебель и современная кофемашина с кулером. Лампы под потолком не мигают, светят ярко и без перебоев. И тем не менее, сидя здесь, в удобном плюшевом кресле, мыслями я проваливаюсь на обшарпанный деревянный стул роддома номер шесть.

Тогда отделение неонатологии стало практически нашим вторым домом. В палату к матери меня не пускали, поэтому я часами сидел в узком коридоре пока папа или бабушка ее навещали и разговаривали с врачами. Даже на брата мне не давали посмотреть. Да и говорили о нем мало. Это было запретной темой. Слишком тяжелой и неприятной.

Возможно, был бы я поменьше, смог бы воспринимать это как какое-то приключения, пытался бы разглядеть карту сокровищ в узоре из трещин на стене или представить, что сижу в темном подземелье дракона, чахнущего над златом. Но мне было двенадцать. И я хоть и был еще сопливым пацаном, прекрасно все понимал. Видел перманентную грусть в глазах родственников, постоянно ощущал спертый запах безысходности. Этот невыносимый аромат преследовал меня не только в больнице, но и дома. Мне казалось, что я весь тогда пропитался обреченностью. До костей.

И несмотря на то, что сейчас я взрослый серьезный мужик, а клиника — одна из лучших не только в городе, но и в стране, этот зловонный запах снова забивается в мои ноздри. Заполняет легкие пузырьками безнадеги и отравляет кровь отчаянием.

И это действует на меня словно электрошок. Каждый атом внутри электризуется и вопит от боли. За свою жену. За нашего сына. За нас.

Как так, черт возьми, получается, что я снова сижу в коридоре? Я уже не пацан! Я должен быть с ней. В этот момент мы должны быть вместе. Какая я, мать вашу, надежда и опора, если сижу здесь, пока она — там? Одна. Пусть и без сознания, но одна.