— Я помню, — тихо произносит он.

Чувствуя, как ручка двери начинает поворачиваться, я отскакиваю от нее, но перед этим успеваю услышать последнюю фразу, брошенную мужем и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать от ужаса.

— Доктор, вы должны нам помочь. Вы же сами понимаете, что это единственно правильный вариант… Вы должны прервать беременность, даже если Мира не согласится.

— Вы что такое… — мужчина начинает возмущаться, но Марк снова его перебивает.

— Я оплачу ваш риск. Любые деньги. Не дайте мне потерять их обоих, доктор. Я просто этого не переживу.

Его сочувствующее лицо выражает такую заботу, что хочется выть в голос.

Нельзя одновременно делать вид, что любишь, и в то же время пытаться избавиться от ребенка, состоящего на пятьдесят процентов из тебя. Слишком жестоко. В какой-то момент начинает казаться, что все происходящее вокруг не со мной, я слишком увлеклась очередным фильмом или книгой. Это чужие страдания. Вымышленные. Не мои.

— Мира, — шепчет муж, а я думаю, что боюсь ту его незнакомую прежде часть, что способна с абсолютным спокойствием расчетливого убийцы предлагать врачу денег за преступление.

Марк всегда был заботлив и нежен, я не видела никогда в нем проявлений жестокости. Я знала прекрасно, что в бизнесе он тверд, как скала, и готов идти на риски, но за три с лишним года нашего брака у меня даже тени сомнений не закрадывалось о том, что он может быть так хладнокровно жесток.

И поэтому сейчас я ищу в его лице хоть намек на то, что это именно он говорил в коридоре ужасные вещи. Но Марк выглядит безупречно, как человек, чью жену только что привезли в больницу. И только навязчивый алкогольный аромат напоминает, чем он занимался несколько часов назад, пока я ждала его дома.

Я убираю руки подальше от него, не позволяя дотронуться — просто не могу позволить ему касаться себя. Это какой-то сюр: еще только днем его прикосновения способны были вернуть мне ощущение безопасности и нормальности, а сейчас все ровно наоборот.

Я боюсь собственного мужа.

— Прости меня, малышка, — он качает головой, и я вижу на лице мужа сожаление. Только не верю.

— Поговорим позже, — я не хочу слышать оправданий, не хочу вникать, чем он занимался в клубе.

Сейчас все мысли о другом, и я лихорадочно ищу способ выпутаться из ситуации. Но пока ни одной идеи в голове, страх затормаживает мыслительный процесс.

Одно я знаю точно: пойду на что угодно, чтобы ребенок остался жив. Марк даже шанса ему давать не хочет, но я готова бороться до конца. Даже с тем человеком, которого люблю так сильно. Наверное, это и есть настоящий материнский инстинкт: когда ты, защищая свое дитя, готов пойти так далеко, как не представлял никогда.

Только это не отменяет того, что мне все еще больно и страшно.