– Честно говорю, товарищ командир, когда я разобрался в обстановке, у меня было желание пристрелить его.

– Так стрелял бы, пока никто не видит, – равнодушно сказал Лоскутов.

– Да, как-то… – замялся Боков, – и Глашка постоянно была рядом.

– Сколько раз я слышу: «Да я бы!», «Да мне бы!», а как доходит дело до крови, так руки никто не хочет марать. Не поднимается рука стрелять в живого человека – так не трепли языком, не ищи себе оправдания.

– Николай Егорович, вы меня неправильно поняли. Если трибунал примет решение расстрелять Якушева как труса и дезертира, то я готов привести приговор в исполнение.

– Док, о каком трибунале ты мне талдычишь? – Лоскутов снял кофе с огня, разлил по чашкам. – Есть решение партии и Ставки Верховного главнокомандования о расстреле трусов и паникеров в боевой обстановке. Есть военно-полевые суды, которые правомочны выносить приговоры изменникам Родины в особом порядке, без участия прокурора и защитников. Есть СМЕРШ, есть военные трибуналы, есть НКВД, но мы-то с тобой – никто! Мы два советских офицера, и нам, по уставу, не положено собирать судебный орган и на основании его решения казнить военнослужащего Красной армии.

Николай Егорович попробовал кофе, поморщился: заменитель, он и есть заменитель. Как ни обжаривай цикорий, в кофейные зерна он не превратится.

– Где сейчас Якушев? – спросил он.

– Болтается где-то по замку, помогает, кому делать нечего.

– Он в сознании? В смысле он понимает, где находится и что делает?

– Вроде бы да. Но я, Николай Егорович, не силен в психиатрии. Я не возьмусь поставить ему точный диагноз, что это: внезапно обострившаяся шизофрения, параноидальный психоз или раздвоение личности на почве сильного душевного потрясения. Тут я – пас!

Лоскутов налил себе еще кофе, закурил.

– Что же теперь будем делать, Николай Егорович? – продолжил Боков. – С собой Якушева повезем?

– А у тебя есть другие варианты? Ты для начала запомни, что все наши бойцы видели, как Якушев, здоровый и невредимый, пришел в замок. На разводе, который я провел после вашего возвращения, о его трусости речи не было, значит, в бою он действовал согласно складывающейся обстановке, храбро и самоотверженно. Это раз. А теперь два: кто может подтвердить, что он убежал с поля боя? Никто. Ни тебя, ни Коротковой в момент перестрелки у неизвестного здания не было.

– Товарищ командир, я могу партбилетом поклясться, что он убежал от своих бойцов и бежал бы дальше, если бы сознание от страха не потерял. Это из-за него, из-за Якушева, бой на острове начался раньше запланированного времени, и мы…

– Оставь свои клятвы до следственной комиссии.