Из еды – ни-че-го! Нет, кое-что полки «украшает» – трехлитровые банки с соком, банки с повидлом и томатной пастой, макароны на развес и ржавая, тощая, плохо пахнущая селедка.

Я чуть не плачу – нет даже хлеба! Что делать, чем накормить дитя?

Напоминаю – ни придорожных кафе, ни закусочных на заправках – ничего тогда не было. Нет даже плавленых сырков! Ну не селедкой же ребенка кормить. Да и макароны нам не сварить, нет у нас ни туристического котелка, ни треноги.

Продавщица скользит по мне недобрым взглядом. Почему недобрым – не понимаю. Что я ей сделала?

– С откудова? – строго, как следователь, сдвинув широкие, густо подмалеванные черным карандашом брови, спрашивает она.

– Из отпуска едем, – вздыхаю я и тихо, словно стесняясь, добавляю жалостливым голосом, надеясь на сострадание: – А сами мы из Москвы. Далеко еще, ребенок есть просит. Что делать – не знаю…

Продавщица недобро усмехается:

– Знаем мы вас, москвичей! У самих-то прилавки ломятся, а мы здесь крошек с барского стола и тех не имеем!

Известное дело, в провинции нас, москвичей, не жалуют. Да если бы я была одна! Шарахнула бы дверью, ушла, но в машине голодный ребенок, и я готова на любые унижения.

– Даже хлеба нет, – бормочу я, в который раз обводя взглядом пустые полки, – ни хлеба, ни булочки, ни молока. Случайно не знаете, – мой голос сочится елеем, – где тут можно что-то купить? Хотя бы ребенку? Село ведь, может, что-то у частников?

Та смотрит сурово. Молчит. Прикидывает? И вдруг решительно откидывает крышку прилавка и, как ледокол «Ленин», отодвинув меня, распахивает дверь на улицу.

Хочет убедиться, что я не соврала, что в машине действительно ребенок?

Нет, я не соврала. И, убедившись в этом, тетка со вздохом бросает:

– Жди здесь.

Господи, что тут сторожить? Банки с мутным соком и жужжащих мух? А может, мерзкие липучки на лампах – кладбища уже дохлых двукрылых?

Но минут через пять я слышу грохот, а следом чувствую запах. Что-то шкварчит на сковородке.

Проходит еще минут десять, и раздается крик:

– Давай своих! Зови, чего телишься?

Я мигом выскакиваю на улицу и машу руками. Мои недоуменно смотрят на меня и медленно выползают из машины. Сын смотрит с надеждой.

Но через пару минут мы сидим на улице позади магазина за шатким столом, покрытым старой клеенкой, а на столе… Боже мой! На столе в чугунной сковородке еще шипит яичница с восхитительными ярко-оранжевыми желтками, на тарелке разложены помидоры и зеленый лук, в блюдце искрится крупная соль, а на деревянной, истерзанной временем и ножами доске лежит серый, деревенский, самый вкусный на свете хлеб. Но и это не все – в облупленной эмалированной миске лежат куски вареной курицы.