Мир вокруг превратился в картинку, словно на экране, мысли стали шифровками, передаваемыми по рации. Будто на башне этого танка стоит камера, транслирующая мне внутрь картинку. Я стал воином, для которого разбомблённый город – просто точка на карте. Улицы, заваленные трупами, – нечто абстрактное, далёкое.

Навстречу идёт жирная женщина. На её шее хомутом висит большое сердце из надувных шариков золотого цвета. Непросто разойтись со столь внушительным объектом, шарики трутся об меня, издавая резиновый звук. Женщина улыбается.

Топ-менеджеры вышли из офисов в одних рубашках – солнце. Искусственные ёлки, украшающие площади, задирают мишурные юбки, во ртах старух радостно сверкает золото… Я иду и иду, всё дальше и дальше…

Сообщил Лене и сёстрам. По рекомендации Лены юрист встретился с директором кладбища. После переговоров директор разрешил похоронить Ваню в нашей могиле, поверх художника Джорджа Сазонова, хоть это и противозаконно.

Делать мне нечего, организацию похорон Соня с Машей взяли на себя. Заснуть не получается. Шатаюсь по квартире. За окнами хлопают и рассыпаются предновогодние салюты. На рассвете прилёг на диванчике в гостиной.

Утром сижу в Ваниной комнате напротив окна, за которым прорванная реклама и синее небо. Одна из створок по-прежнему распахнута. В стёклах этой створки отражается та часть вида, которая открывается за закрытой створкой. Выходит, что двустворчатое окно как бы превратилось в трёхстворчатое. За окном образовалась улица, где дома по одну сторону повторяют дома по другую. Только одна сторона этой улицы реальная, а другая – лишь отражение.

За закрытой створкой появляется голубь. Он летит по синему небу, исчезает за вертикальной рамой, появляется в раскрытом окне, но в третьей, отражённой части окна голубя уже нет. Его полёт обрубает рама. Мгновение я надеюсь, что вот голубь сейчас покажется из-за рамы, но секунды идут, а его нет…

Сегодня мы должны были вешать за окно кусочек сала, кормить синичек… Иду на кухню, открываю холодильник, отрезаю от заранее заготовленного шмата полоску, насаживаю на проволоку и вывешиваю на балкон…

Вспоминаю, что пора мыть гриб… А Вани нет… Иду на кухню, бережно достаю представителя внеземной цивилизации из банки, обмываю его, плюхаю обратно…

Смотрю на потолок. На карту Ваниного мира, на «моря» и «материки». Я вижу моего сына, смешного толстого человечка с широкой улыбкой и почему-то с хвостом. Хвост у Вани светлый и пушистый, как у Черчилля. Кошачий хвост трубой. Ваня хохочет и весело бежит вприпрыжку.

Может, это я виноват? Не ходили бы на эту вечеринку, Ваня бы, может, так не перевозбудился и не полез бы утром резать рекламную ткань.