Но каждый раз они возвращались ни с чем, оставляя у стен цитадели раненых и убитых. Казалось, защитников крепости кто-то предупредил. Да и демоны, которых обещал Хаурус, так и не появились. После нескольких бесполезных атак Ксарт приказал армии расположиться лагерем у стен Фонвиража и готовиться к долгой осаде.

Никто не хотел верить в то, что владыка Разлома предал союзника, нарушил им же самим подписанный договор. Но факты говорили сами за себя, и Ксарт не мог от них отмахнуться. Но и спешить с выводами не хотел. Решил, что как только рассветет, свяжется с владыкой через атум – кристалл связи.

Но когда наступило утро, оказалось, что атум молчит. Ни единая искра не нарушила его молочной белизны, сколько бы Ксарт не пытался его разбудить. Владыка упорно отказывался подавать признаки жизни.

За утром пришел день, потом вечер. Так промелькнули три дня, в течение которых армия Ксарта пыталась взять Фонвираж. Но защитники крепости отчаянно сопротивлялись, и усиленный гарнизон оказался не по зубам нирумцам, уже привыкшим к легким победам.

За всем этим чувствовалось чье-то вмешательство. Ксарт хотел знать – чье.

Кто тот невидимый противник, рискнувший вмешаться в его игру, и что он предложил Хаурусу в обмен на предательство?

Проведя несколько суток без сна, Ксарт метался в замкнутом пространстве походной палатки, точно зверь в клетке. Сердце ныло, все инстинкты вопили о приближающейся опасности. Тревога, причины которой он не мог ни понять, и объяснить, все росла и росла, грозя похоронить под собой здравый смысл.

Но хуже всего было то, что его дракон словно с цепи сорвался. Такого с ним не было еще никогда, даже в те времена, когда он неосторожно позволил себе пристраститься к сумре.

Теперь все было намного серьезнее. Дракон чувствовал опасность, нависшую над шиами.

К середине ночи воздух в палатке стал казаться густым и горячим. Волосы Ксарта намокли и слиплись, по лицу катились крупные капли пота.

– С ней ничего не может случиться! – рыча от гнева, он рванул ворот камзола. – Она в надежных руках!

И тут же понял, как смешно выглядит со стороны. Сам себя пытается убедить в том, во что ни грамма не верит.

Знал же, не нужно ее там оставлять. Чувствовал. Но все равно поступил так, как подсказало не сердце, а гордость.

Или гордыня? Самоуверенность, которой у него было хоть отбавляй.

С улицы донеслись взволнованные голоса. В лагере что-то происходило.

– Ваша Светлость, – в палатку ворвался Арон Пьюк – один из преданных адъютантов, – вы должны это видеть!

Ксарт хмуро взглянул на вошедшего. Откинул занавесь, прикрывавшую бронзовое псише, взглянул на себя. Бледный, растрепанный, одежда вся в беспорядке. Крупные, как горох, капли пота застыли стеклянными бусинами на висках.