Вот только я полностью и бесповоротно уверен, что проиграй мы в Ливонской войне, то поляки бы совершили точно такой же поступок: попытались бы посадить к нам какого-то условного Лжедмитрия, насадили бы веру католическую и бриться приказали на польский манер.

Я непроизвольно удивился от такого поворота событий. Сретенский буквально описал ход истории из моей исторической вселенной. Действительно, поляки посадили пусть и временно, но представителя ложной династии Рюриковичей, едва не поставив Россию под собственный польский контроль. Конечно, не вышло ни с первым Лжедмитрием, ни со вторым, а затем и вовсе появилась целая когорта из таких вот «истинных» потомков царей.

— Вы не представляете, насколько правы.

— Мне вот кажется, что эти свободолюбивые поляки не понимают всего положения вещей. — Сретенский закурил. — Мы стали владельцами этой земли по самому древнему праву, которое существовало ещё с того момента, как появились первые своды законов — по праву сильного. Поляки думают, что если над ними будет править рука германского короля или австрийского императора, то станет в разы лучше, чем под управлением славянского царя.

— Нам придётся защищать их земли, а иначе винтовки польских крестьян будут обращены в нашу сторону. Поверьте мне, Сретенский, если немцы действительно умные, то уже сейчас создают из поляков в их странах отдельные легионы.

— Уверен. Сейчас, когда фронт расположен по большей части в Польше, то никак нельзя нам с вами допускать поражений и участия набранных из поляков полков. Стоит нам допустить всего одно незначительное поражение на полях сражений, и тогда ситуация радикально изменится. Все нелояльные царской власти народы захотят независимости, отделения и создания собственных национальных государств. Если проблему с литовцами, латышами и эстонцами мы смогли решить, рассеяв их кровь в русском народе, то с поляками и финнами всё сложнее в стократном объёме.

В этот момент нам наконец принесли напитки вместе с мясной нарезкой, пахнущей по-настоящему прелестно. От этого приятного запаха у меня потекли слюнки, но одного только взгляда, сидящего напротив генерала, было понятно, что он желает продолжения разговора.

— Теперь мне становится понятно, почему вас так сильно выделяет великий князь. Вы будто читаете сценарий для какой-то театральной постановки, а не анализируете предстоящую войну.

— А война и есть сценарий, только жестокий и кровавый. Мы угробим великое множество людей в этой войне, затем государи договорятся, пройдёт несколько лет мира, может быть, десяток-другой, и найдётся ещё много причин поднять винтовку на своего соседа. Вам же, как военачальнику, стоит сделать так, чтобы в этих сражениях погибало как можно меньше людей.