Слезай с перил.

– Хорошо, братец. – Он улыбнулся самыми кончиками рта. – Хорошо, я слезу, но ты скажи мне. Какова епитимья? Она ведь должна быть.

Тут он покачнулся, но сразу же покрепче ухватился рукой за перила. К этому моменту я уже успел вдвое сократить дистанцию между нами. Он снова предупреждающе выставил вперед руку.

– Тебе не требуется искупление, – сказал я, застыв на месте. – Только не тебе. Ну же. Слезай.

– А как же забвение? Я ведь низвел тебя до самого ничтожного уровня, предал забвению. Это преступление! – Он перешел на визг.

– Нет. Не утрировал. Всего лишь сказал правду, – посерьезнел он. – Так скажи мне, Ксанд, как мне теперь оправиться от всего этого?

Ветер наверху усилился. Он налетел на Рори, заставив меня запаниковать.

– Ты можешь жить дальше, – поторопился ответить я.

– И что? Я всегда знал. Я видел. Я видел, как он обращался с тобой, а как – со мной. И ничего не делал. Не хотел. Хотел, чтобы все оставалось как есть.

– Ты сам не понимаешь, что говоришь, – возразил я, но половину моих слов унес ветер.

– Понимаю, Ксандер. А как, по-твоему, откуда все взялось? Хотя это и не единственная причина ничтожности моей жизни.

Он плакал, и слезы густыми ручьями текли по щекам, а я вдруг перенесся в тот самый день в парке: Рори на коленях, в траве – размокшие кукурузные палочки. Я подошел к нему; он вскрикнул, остановив меня рукой.

– Нет! – сверкнул он глазами.

Один шаг – и я бы оказался рядом. Всего лишь шаг. Я неотрывно смотрел на него. Он плакал так горько, что у меня было одно желание: обнять его. Так горько, что вот-вот мог упасть.

Один прыжок – и я обхватил его руками. Он весь напрягся, но затем уступил мне. Его раздирали рыдания, и вот он уже сам схватился за меня. Я оттащил его от перил и рухнул с ним на пол. Так мы пролежали несколько минут.

– Пойдем-ка внутрь, Рори, – сказал я, когда он перестал плакать.

Он взглянул на меня: его лицо было все мокрое, а глаза – красные. Затем с трудом поднялся на ноги и позволил мне отвести себя в комнату.

Поздним утром я ушел; он проводил меня до двери и на прощание обнял.

– Прости меня, – произнес он.

Но на лице у него я не увидел чувства вины, лишь отчаяние.

Когда несколькими днями позже он разбился насмерть, я похоронил тот эпизод в глубинах памяти. А теперь он снова всплыл.

Однако есть другой вариант этого воспоминания, в котором он закачался на перилах, а я обхватил его руками. Я крепко сжимал его, пока он не перестал всхлипывать, а затем вытер ему глаза. Моя ладонь была у него на голове, гладила волосы. Я шептал ему о своей любви. О прощении.

А когда его дыхание выровнялось, замедлилось, я еще сильнее прижался к нему.

До моста Ватерлоо час пути. По нему я чаще всего перехожу границу.