Это Мишель продемонстрировал свое третье лицо, появлявшееся только при Маше – не насмешливое и не печальное, а смущенно-счастливое.

– Познакомься, Машенька, это очень важный человек в моей жизни: Адриан Дмитриевич Ларцев. А это… это Марья Федоровна.

Ларцев кивнул. Девушка с любопытством на него воззрилась. Она сегодня совершенно прелестна, подумал Питовранов, не помня, что эта мысль приходит ему в голову всякий раз, когда он видит Машу.

Мария Федоровна была очень хороша – тем подвижным, искрящимся очарованием, какое бывает у открытых чувствам и живых умом барышень.

– Маша тоже знает английский, – похвастался Питовранов. – Поговори с ним, я послушаю.

Засмеявшись, она сказала что-то про «нэсти веза» – кажется, это касалось неуютной мартовской погоды.

– Еще она знает французский и немецкий, – не мог остановиться Мишель. – И все время книги читает, не оторвешь. Но самое поразительное, что у Маши открылся талант пианистки. Она ходит на занятия в консерваторию. Сыграй нам вот это, позавчерашнее.

– Что за экзамен ты мне устраиваешь? – рассмеялась Маша. – Никогда не видела, чтобы ты кому-нибудь меня так расхваливал, словно я красное сукно, а ты коробейник.

Михаил Гаврилович горделиво покосился на Ларцева, счастливый, что она так непринужденно, неконфузливо держит себя с новым человеком.

Мария Федоровна заиграла этюд, уверенно и легко порхая пальчиками по клавишам. Адриан, кажется, невосприимчивый к музыке, минут пять потерпел, потом поднялся и, извинившись, сказал, что ему пора ехать в министерство путей сообщения.

– Я провожу тебя до извозчика. В другой раз погостишь подольше.

Когда Михаил Гаврилович выходил, Маша шепнула ему:

– Ко мне зачастил твой поклонник.

– Какой еще поклонник? – удивился Питовранов.

– Ну тот, помнишь. Листвицкий. Я его потом снова встретила. Познакомились. Встречает меня после консерватории. Смешной такой. Про будущее рассказывает. Говорит, воцарится равенство и всё будет из алюминия.

Мишель нахмурился, неприятно пораженный и встревоженный. Вот так новости. Чертов проныра!

На улице, дожидаясь, когда подъедет свободная коляска, Ларцев спросил:

– Зачем ты меня сюда привозил? Почему это было для тебя важно? Кто она, эта девушка?

Глядя в сторону, Питовранов (лицо у него при этом сделалось «второе», мрачное) заговорил вроде бы про другое:

– Скажи, в твоей жизни был момент, после которого всё повернулось? Знаешь, как ключ поворачивается в замке, распахивается дверь, и ты оказываешься в другом измерении?

Адриан немного подумал.

– Таких дверей было много, но измерение всё время одно и то же. Жизнь менялась, но мои мерки оставались всегда те же.

– Да, конечно. Ты сызмальства существуешь в суровом мире. Потому на тебя это так не подействовало.