Выпивка была национальным гимном, знаком, судьбой!

Охранник затравленно вертел головой:

— Ладно, — согласился он, — идёмте я покажу вам место. Только ради Аллаха, не шумите. Меня уволят, я и так уже три раза был ранен.

Феликс пригляделся: охранник действительно был немолод и вполне мог участвовать и в первой, и во второй чеченских войнах, но дослужился всего лишь до гостиничного охранника, и у него действительно был повод задуматься о смысле жизни.

— Я тоже был ранен вот здесь! — громко сказал Александр Гольдфарбах, показывая себе на грудь, — но, слава богу, выжил.

Врёт, подумал Феликс. Господин Александр Гольдфарбах появлялся только на пепелищах, когда все мировые страсти улягутся. Вот тогда и начиналась его работа сутяжника с игроками мира сего, которые естественным образом наследили за собой. И, видать, работа шантажиста была весьма прибыльной и удачной, иначе бы Березовский не держал его при себе. Вот и теперь он выискивал себе кусок покрупнее да пожирнее и, как гончая, чуял его, но не мог найти. Естественно, на такой информации можно было много наварить. Главное, знать, как. А Александр Гольдфарбах знал, как это делается. Так по своей наивности думал Феликс, не веря теперь абсолютно никому: ни Норе Джонсон, ни, естественно, Александру Гольдфарбаху, ни мистеру Биллу Чишолму, даже самому себе, не говора уже о Глебе Исакове. У него осталась только призрачная надежда, что его великолепная, прекраснейшая Лора Гринёва совсем не такая, что она единственная понимает и, главное, любит его, но не хочет поступиться гордостью.

— Ради Аллаха, господа, тише, — испуганно оглянулся на гостиницу охранник, из которой за ними, несомненно, наблюдали и фиксировали каждый шаг. — И бутылочку спрячьте, спрячьте вашу бутылочку, господа…

Он повёл их на задний двор, за какие-то железные конструкции, которые в свете луны казались воздетыми в бездонное небо скорбными руками. В низине за соснами пряталась беседка с дубовым столом и скамейками.

— Вот тебе ещё за услуги, — сказал Александр Гольдфарбах, и в его голосе проскользнули барские нотки.

Глеб Исаков расставил стаканы.

Российский аналог «журналистика без оглядки». Но именно она, журналистика, оказалась самой и самой консервативной, ибо мир кухонь в одночасье рухнул, свобода выплеснулась на улицы, а журналистика плелась где-то в хвосте и однажды обнаружила, что она не в силах осмыслить происходящее, что она безнадёжно деградировала. Оказалось, чтобы писать по-свободному, надо учиться мыслить по-свободному. Тут и началось самое интересное, потому что вся пресса моментально пожелтела, ибо никто не знал, где верх-низ, где право, а где лево. Благодатная почва для промывания мозгов населению.