— На тебя невозможно смотреть…

Отвернувшись, Владимир, путаясь в штанинах и рукавах, поспешно оделся. Елена не глядела на него и старалась не замечать смятой постели. За окном по-прежнему светило солнце, сияние которого теперь казалось ей оскорбительным. Она чувствовала себя униженной до такой степени, что не представляла, как жить дальше… Немедленно уехать в Петербург, оставив мужа здесь? Чтобы он продолжал наслаждаться «прелестями» сельской жизни? Ну уж нет! Или потребовать, чтобы он вернулся домой вместе с ней? Но как им там находиться вместе? Как вынести совместные обеды и выходы в свет? Разве ей под силу будет вести прежнюю жизнь, и делать вид, будто ее мир не превратился в руины?

— Елена, прости меня, — тихо сказал Владимир.

Она заставила себя обернуться. Сердце предательски сжалось: «Какой красивый… Как я смогу жить без него?» Владимир выглядел таким несчастным, что его страдание показалось ей неподдельным. Ей захотелось протянуть руку, погладить его спутанные кудри, провести ладонью по бледной щеке… Как она мечтала видеть его и как больно сейчас на него смотреть…

— Что ж ты наделал? — произнесла она совсем тихо, без гневного пафоса, не скрывая своей боли.

У него на глазах вдруг выступили слезы.

— Я ненавижу себя, — глухо проговорил Владимир. — Это свое проклятое мужское начало, которое предало меня. Всю мою жизнь! Ведь ты и есть моя жизнь. Мне никто не нужен, кроме тебя. Никакая другая женщина не нужна, и ребенок не от тебя не нужен.

Елена опять обмерла:

Поняв, что проговорился, Владимир густо покраснел и опустил голову.

— Она… Ну, ты понимаешь…

Елена нарочно выбрала это грубое, простонародное слово, чтобы подчеркнуть истинное положение вещей. Ведь речь шла о ребенке дворовой девки, их крепостной, которая и человеком-то не могла считаться, а вот, гляди-ка, выступила соперницей ей, графине Петровской. Да не просто соперницей… Этой простолюдинке, этой чумазой девчонке легко удалось то, в чем Елене Павловне не помогли даже самые лучшие доктора.

Бормоча что-то нечленораздельное в свое оправдание, Владимир стоял перед женой совершенно поникший, не похожий на себя самого. Больше не чувствуя к нему ни малейшей жалости, Елена требовательно спросила:

— И как же ты намерен поступить?

— Я… я не думал над этим… Но, наверное, нужно выдать ее замуж…

— И ты собираешься заняться этим лично?

— Ты предлагаешь мне эту благородную миссию?

— Елена, прошу тебя! Не надо в таком тоне…

— А в каком тоне, позволь спросить, я должна говорить о твоем незаконнорожденном ребенке, прижитом с крепостной девкой?! — У нее задрожал голос, но не от слабости, а от злости, которая полыхнула пожаром в ее сердце.