Дмитрий Алексеевич покачнулся и отступил, а Антонио яростно рванул одежду девушки.

— Ключ! Отдай его, или берегись!

И вдруг Маша почувствовала на груди едва ощутимую пульсацию. Ключ, как живое существо, шевельнулся, рванулся на свободу. И она поняла, что он сам распорядится своей и ее судьбой…

— Возьми, — проговорила она, протянув на ладони шарик, опоясанный плоским мерцающим кольцом.

— Вот он! — радостно воскликнул профессор. — Вот он, подлинный ключ! Я чувствую это!

Суетливым поспешным движением он выхватил ключ из рук девушки и вставил в выемку тайника. Шарик встал на место, как влитой, и с негромким щелчком погрузился в стенку металлического контейнера. Тотчас тайник окутался золотистым туманом, из него послышался грохот, будто внутри разразилась гроза.

И тут с ковчегом тайны начали происходить удивительные превращения. Стенки его, секунду назад совершенно непрозрачные, тускло отсвечивавшие матовой металлической поверхностью, засветились пепельным лунным сиянием и постепенно сделались прозрачными, как будто растаяли под робким утренним светом. Сквозь них медленно проступила, проявляясь, как любительская фотография в кювете с проявителем, внутренность ковчега. Маша ахнула от ужаса.

Внутри ковчега, свернувшись, как младенец в утробе матери, покоился чешуйчатый монстр, напоминающий огромную уродливую ящерицу с двумя головами: одна на обычном месте, другая, маленькая — на массивном, изогнутом хвосте. Это было то самое чудовище, которое предок профессора, Чезаре да Сэсто, изобразил на своей кощунственной картине.

Вдруг монстр шевельнулся, как будто что-то прервало его тысячелетний сон. Он потянулся, приподнял голову — большую из двух — и открыл глаза, приподняв тяжелые кожистые веки. Сквозь стенки ковчега взгляд чудовища нащупал Машу. Голова девушки закружилась, она почувствовала отвратительную тошную слабость. Взгляд древнего зверя словно пронзил ее насквозь, лишив воли и способности к сопротивлению. Как ни страшен был взгляд на картине, но в этом читалось куда большее средоточие зла, древнего и мрачного, как само время.

И, словно этого было мало, открылись глаза на второй, маленькой голове, и, так же, как первые, нащупали своим взором Машу. Этот взгляд казался еще отвратительнее первого, потому что в нем была не только застарелая ненависть ко всему живому, но и гнусная, издевательская насмешка над жизнью.

Монстр расправил короткие когтистые лапы и потянулся, как выспавшийся кот, на мгновение сладко зажмурив все четыре глаза. В это мгновение воля вернулась к Маше, она протянула руку и прикоснулась к впечатанному в стенку ковчега пентагондодекаэдру, словно прося его о помощи.