И можно их понять, потому что Учитель малому их учит, а занимается все больше своими диковинными машинами, анатомией да математикой. Однако Чезаре…»

Дальше был пропуск, и записи снова возобновлялись как бы с полуслова:

«…Настаджио, мошенник, за лошадьми ухаживает худо, и Пегий захромал. Так он повел его к коновалу, который лечил Пегого дрянной вонючей мазью, от которой только хуже стало. И опять на овес денег требует, а денег нет. Ох, Пресвятая Дева!

Вчера прогуливались с Чезаре и с Джиованни по садам, и Чезаре, меня не замечая, будто я камень или истукан бессловесный, начал перед Джиованни изрыгать свою злобу на Учителя, как василиск или ехидна изрыгает яд.

— Чему ты научился у него за все время? Сделал ли он тебя мастером, сделал ли художником? Нет, даже имени твоего — Бальтраффио, никто не знает! Да и сам он… много ли он работ закончил? Много ли заказов выполнил? По году и более делает одну картину! Оттого и заказы ему не идут, и живем мы чуть не впроголодь! Давно уже пошла о нем слава, что не может закончить Леонардо ни одной работы!

— Чезаре! — попытался остановить его Джиованни. — Ты же видел лик Господень в «Тайной Вечере»! Как ты можешь дурно говорить об Учителе! Ангелы кистью его водят!

Чезаре же только рассмеялся в ответ и злобно передразнил друга:

— Ангелы! Так оно кажется, только покуда не раскусишь! Умиляйся, коли тебе любо, а меня уволь! Конечно, мастерства у него не отнимешь, но в том ли дело?

— Что ты хочешь сказать?

— А будто сам ты не знаешь! Все тут есть — и перспектива, и анатомия, и законы света и тени, да только сам ты понимаешь — все это один только разум, одна математика! Все с природы списано, числами исчислено. Все геометрическими фигурами изображено — тут тебе треугольники, тут тебе золотые сечения, с числами Фибоначчи совместно. А жизнь-то где? Где душа? Душу свою Учитель потерять боится, оттого и не вкладывает в свои творения! А не потерявши души — не обретешь! Хоть дьяволу ее заложи, да только чтобы было в картине вдохновение!

— Что ты такое говоришь? — перепугался Джиованни. — Не поминай имя врага человеческого!

А Чезаре по сторонам огляделся, голос понизил и проговорил:

— Художник ничего не должен бояться! Если надо — и дьяволу поклонюсь, и душу ему заложу! Но только докажу, что Чезаре да Сэсто — не мальчик на побегушках, а художник, и может, ничуть не хуже вашего Леонардо!

— Может, уже и заложил? — спросил я его как бы в шутку.

Только тут он на меня обратил внимание, взглянул удивленно, как будто камень заговорил или кисть в его руке.

— Может, и заложил… — ответил тихо.

И так страшно мне стало от этих слов, что показалось, будто среди лета зима наступила. И задумался я, не следует ли рассказать об этой беседе отцу Доминику…»

Снова в записях последовал пропуск.