Американка в полосатом платке все оглядывалась по сторонам, так что Старыгину пришлось спрятаться за выгоревший шатер.

Наконец американские туристы с шумом погрузились в автобус и уехали в Каир. Старыгин с облегчением выпрямился и сел свободнее.

Выветренные камни пирамид понемногу окутывал легкий вечерний туман. Горы Мукаттама на другом берегу Нила розовели в лучах заходящего солнца.

Площадь перед пирамидами быстро пустела. Солнце село очень быстро, как это всегда случается на юге, и люди торопились уехать до темноты. Торговцы свертывали палатки, торопливо собирали товар. Старыгин закрыл голову руками и почувствовал, что силы совершенно его покинули.

Из полосатого выгоревшего шатра вышел пожилой араб, тронул его за плечо и сказал что-то по-своему.

— Мне нужно быть здесь, я жду свою подругу, — ответил Старыгин по-английски.

— Скоро будет совсем темно и холодно, — возразил настойчивый араб на ломаном английском, — здесь никого не останется, кроме меня и еще нескольких сторожей. С восхода до заката пирамиды охраняет полиция. Поезжайте в город!

Старыгин не глядя протянул ему денежную купюру. Араб разгладил ее на смуглой ладони и уважительно замолчал. Потом он жестом пригласил Старыгина в палатку.

Старыгин пил красный душистый чай и слушал, как араб шаркает на улице метлой. Мысли понемногу возвращались на место, но были по-прежнему безрадостны. Маша пропала, а он не смог ее защитить. Но если рассуждать логически, то те люди, что увели ее, являются врагами людей Азраила. И если Азраил — злодей, то, возможно, бедуины не собираются причинять Маше вред.

Логика не помогала, Старыгин все больше волновался за Машу. Чтобы отвлечься, он раскрыл дневник ее деда. Расшифровка шла медленно. Старыгин листал пожелтевшие страницы. Кое-где записи так стерлись, что разобрать их не имелось никакой возможности, тем более что в палатке было полутемно. Вот попались несколько страниц, заполненных текстом, но без заглавия. Приглядевшись, Старыгин увидел, что кое-что вырвано из тетрадки. Кем, когда? Нужно будет спросить у Маши…

Он вспомнил, что Маша в опасности, и, может быть, именно сейчас ей плохо, больно и страшно. От этой мысли самому стало нехорошо, и Старыгин с удвоенной энергией принялся за чтение, чтобы отвлечься.

«…Серебряной парчи на 15 лир 4 сольда, алого бархата на отделку на 9 лир, шнурков на 9 сольдов, пуговиц на 12 сольдов. Настаджио, мошенник, опять требует денег на овес, а ведь я только на той неделе дал ему пять лир. И его-то тоже грех не понять: три месяца ведь жалованья ему не платим. Ох, Учитель, Учитель! Вот уже больше года от герцога ни гроша не получает.