Дина Комарец, выйдя из изолятора, совершенно не изменилась, разве что стала больше времени проводить в обществе Виктора Индикова – Полина не раз встречала их в городе, и Кику казалась совершенно нормальной, обычной женщиной.

Видимо, от Индикова же Кику узнала, что Полина уезжает, и пришла неожиданно к поезду, принеся большой букет хризантем и красный бархатный футляр, в котором оказалась заколка-канзаши с головкой в виде разноцветной ракушки.

– Берите, Полина Дмитриевна, это от чистого сердца, – сказала она, вкладывая футляр в руку Каргополовой. – Спасибо за то, что разобрались во всем.

– Скажите, Кику, а вы знали, что было на той кассете? – спросила Полина, мучившаяся этим вопросом несколько недель.

– На какой кассете? – вскинула вверх тонкие брови собеседница.

– А… извините, это я так…

Проводница в красном берете и синем форменном пальто громко объявила, что пора занимать места в вагонах, поезд отходит через две минуты. Сунув Полине в руки букет, Кику еще раз пробормотала:

– Спасибо вам, – и Полина вздохнула:

– Вы же знаете, Кику, что Людмила практически явилась с повинной.

– О ней я не хочу говорить вовсе, – отрезала Кику, но Полина от Кучерова знала, что она навещает подругу в изоляторе, носит ей передачи и даже наняла адвоката, от которого Людмила в конце концов все равно отказалась. – Хотя… знаете, как говорят японцы? Прощай другим, но не прощай себе. Я простила.

Она повернулась и пошла к вокзалу мелкой семенящей походкой. Полина проводила ее взглядом и вошла в вагон, положила букет на столик и повторила негромко:

– Прощай другим, но не прощай себе. Пожалуй, это правильно. Другим – нужно, себе – нельзя. И Людмила себе тоже не простила.

Поезд медленно тронулся, вокзал поплыл, оставаясь где-то позади. Через несколько часов Каргополову встретят муж и дети.

И наверняка – новое дело.