Сперва мне было очень жаль ее, но потом это чувство сменилось каким-то отвратительным по сути, но верным по содержанию чувством – справедливость восстановилась, теперь отца нет и у нее.

Я не пришла на его похороны, не могла заставить себя сделать это. Кику, ставшая вдруг богатой наследницей, по-прежнему приходила ко мне и даже одолжила денег, когда я решила открыть свой частный кабинет. Говорят, что в психологи и психотерапевты идут люди, неспособные самостоятельно разобраться с собственными тараканами в голове – ну это точно про меня. Я так самозабвенно копалась в себе, подводя под это научную базу, что совершенно отрешилась от окружающего мира. Мама к этому времени уже умерла. Меня же не интересовали ни отношения, ни встречи, ни что-то еще. Правда, я тоже в какой-то момент унаследовала кое-что от тети Люды и, выгодно продав старинную икону и восемь золотых монет царской чеканки, а также ее квартирку и нашу с мамой, смогла купить себе неплохую двушку в новом доме и даже съездить в Испанию. А потом дела в частном кабинете пошли в гору, и финансово я стала чувствовать себя неплохо, да и запросов особых у меня не было. Мои «тараканы» бодро маршировали в голове, заставляя придерживаться идеального порядка, педантично вести дела и поддерживать всюду идеальную чистоту. Для мужчины в моей жизни места просто не оставалось.

Кику жила как канарейка, которую никогда не запирают в клетку – летает где хочет, щебечет песенки и ни о чем вообще не беспокоится. Она завела огромную оранжерею, покупала редкие сорта цветов, наняла садовника. Выглядеть она стала еще более странно, чем в подростковом возрасте, – наносила этот ужасный макияж «под гейшу», одевалась в старинные кимоно, в своей половине дома переделала все на манер японских жилищ, завела раздвижные ширмы, футоны на полу вместо кроватей, низкие столики, возле которых можно сидеть только на коленях… Я почти перестала бывать в их доме, но Кику появлялась сама – в офисе, в моей квартире, совершенно не заботясь о том, рада ли я ее видеть. А мне она с каждым разом все больше напоминала отца – и внешне, и манерой говорить, и все чаще во мне поднималась обида за то, что у нее папа был – пусть даже такой, как наш, а у меня – нет. И она для него была дочерью, которую он любил и баловал, оставил ей кучу денег, дорогущую коллекцию и половину прекрасного дома, а меня он отверг еще до того, как я вообще родилась. И единственное, что он попытался сделать, так это залезть ко мне под юбку… мерзость. Воспоминания о том вечере становились острее всякий раз, когда я видела Кику, и мне больших трудов стоило потом вытеснить их из головы.

Кику все доставалось просто и без усилий, и это с каждым днем злило меня все сильнее.