– Сима, так это всё же цыган? Ваш?

– Наш?!! Никакой он не наш, клянусь тебе! Моим врагам родню такую! Это кишинёвец, они по-русски ни черта не понимают!

– Подожди, подожди… Так цыган или кишинёвец? – озадаченно наморщила лоб Коржанская. – Ты хочешь сказать, бессарабец?

– Да нет же! Цыган! Только не русский цыган, а кишинёвский!

– А что, есть разница?

– Хо! Ещё какая! Они – бандиты, а мы людей не убиваем!

– Но он говорит по-цыгански, как ты? Ты можешь с ним объясниться?

– Могу, ещё бы! Чего ж тут такого? – согласилась Симка, быстро прикидывая в уме, не соврать ли было, что и она его не понимает.

Беркуло, стоящий напротив, молчал, чуть хмурился. Боли в пробитом навылет плече, из которого медленно вытекала кровь, казалось, не чувствовал. И Симка старалась даже не смотреть на него, чтобы ничем не выдать себя. Она ещё не знала, что будет делать, чем поможет ему, как сумеет спасти… Но понимала только, что будет с этим разбойником до конца.

– Хорошо… Грузите убитых в телегу, – распорядилась Коржанская. – Возможно, их опознает кто-то в станице. Раненые, кто не может ехать верхом… Все могут? Волбенко, и ты? Что ж, тогда поворачиваем.

Цыгана перевязать, иначе он изойдёт кровью, и мы ничего от него не добьёмся. Сима, да хватит уже плеваться… Садись на телегу, едем.

– Я – к покойникам?! Не-е-ет, товарищ Ванда, я уж пешочком…

Дороги до Улыцкой Беркуло не помнил. Не помнил, как его перевязывали обрывками чьей-то рубахи, площадно ругаясь при этом. Не помнил боли – жгучей, острой, не помнил, что говорил сам, что говорили ему. Понимал – теперь уже не жить. Не расстреляли на месте лишь потому, что хотят узнать о тех, кто был с ним. Как только поймут, что никого больше нет, – поставят к стенке.

И второй раз Господь уже не спасёт – как не спас он Глоссика, лежавшего сейчас на дне телеги с простреленной головой. Как не спас Илько. Голова брата с закрытыми глазами лежала сейчас рядом с сапогами Беркуло, а он даже не мог отодвинуться, потому что телега была забита трупами. О том, чтобы попроситься вылезти из телеги и идти рядом, не могло быть и речи – и всю дорогу до станицы Беркуло старался как можно дальше убрать свои перемазанные грязью сапоги от лица мёртвого Илько. Чёрт бы разбил этот револьвер, с ненавистью думал он, этот трижды проклятый «наган», заряженный чужими пулями. Его заклинило с самого начала. За всё время схватки Беркуло не сумел выстрелить ни разу. Даже под конец – когда увидел, что уцелевшие конники несутся прямо на него. Он не смог прикрыть брата – и солнце для Илько, которому и семнадцати-то ещё не исполнилось, уже погасло. И Кежа скоро умрёт. И в таборе останутся только дети и старики. Что с ними будет?

А этот Мардо, из-за которого всё и заварилось, ушёл, снова с бешенством вспомнил он.