Но и вы лучше меня знаете, что в разведке не бывает друзей; верить никому нельзя, а «честное слово» – пустой звук.

– Еще совсем недавно вы говорили иначе…

– Насчет писем это вы верно заметили, в особенности, если они личные.

– Ну посудите сами, – взмахнул руками Кукота, – откуда я мог знать, что вы не используете домашний адрес для связи с Певческим мостом?

– Резонно, – нехотя согласился Ардашев. – Однако вы ошибаетесь, если думаете, что завербованный вами телеграфист-шифровальщик останется на своем месте. Это же касается и господина Красноцветова. Вам прекрасно известно, что согласно внутренним циркулярам МИДа дипломатам запрещено сотрудничать с военной разведкой.

– Господи! А что, у нас есть какая-то другая?! Одиночки вроде вас не могут составить конкуренцию нашей отлаженной годами структуре. Мы – везде. Мы – по всему миру. И я не знаю, станет ли вам легче, когда вы сломаете жизнь этому несчастному телеграфисту, который, находясь вдали от родины, получает сущие гроши. А консул? Что ожидает его семью?

– А не кажется ли вам, господин полковник, что вы слишком много на себя берете, вторгаясь в дела другого ведомства? Не вам судить, как МИД решит разобраться с теми, кто нарушает существующие правила. И давайте на этом прекратим бессмысленный спор.

– Помилуйте, Клим Пантелеевич, так ведь никакого спора и нет. Это лишь мои скромные суждения. Если хотите – мысли вслух. И все-таки вам действительно угрожала опасность. И мы ее предотвратили. И как это ни печально звучит, но вас могла ожидать участь кровавого злодея Байкова. Стоило им только узнать, что вы встречались с фотографом из адлие – вас бы не стало. Да шутка ли? Магнус Хольм выронил подаренный женой портсигар на месте преступления, а ничего не подозревающий фотограф добросовестно снял его на карточку. Для вас – удача, а для шведа – смертный приговор. Кстати, вы ведь сами запрашивали Певческий мост на предмет его устранения, разве нет? А мы все сделали за вас.

Полковник закурил новую папиросу и сказал:

– Простите за цинизм, но когда я читал вашу шифровку, я никак не мог понять, почему шведский консул (с его связями и возможностями в правительстве и судебной палате) не настоял на уничтожении негатива? Так ведь просто: забери пластину, и все. Хотя в принципе ответ ясен: его сгубила излишняя самоуверенность.

– А вы еще скажите, что читали письма моей жены и шифровки на Певческий мост, исходя исключительно из желания обезопасить мою жизнь, да?

– Нет, этого я утверждать не берусь. Однако определенная доля истины в ваших словах есть. Да и вообще, Клим Пантелеевич, бросьте обижаться! У нас общие цели. Ведь и вы, и я одинаково считали, что этот сумасшедший швед потерял право ходить по земле.