— Потому что он неправ, — говорю я. В горле сухо першит, будто я напился соленой воды с песком.

Агамемнон оценивающе глядит на меня. Я известен честностью и мягкосердечием. Нет причин не верить мне. Он улыбается. — Ты хорошо поступил, — говорит он. — Ты доказал верность своему истинному господину, — медлит, подчеркивая сказанное. — Он знает, что ты сделал?

— Еще нет, — отвечаю я.

— Ааа, — его глаза полуприкрыты, он представляет себе эту картину. Я вижу, как его гордыня возвращается. Он знаток душевных мук — ничто не способно так ранить Ахилла, как то, что злейшему противнику его предал человек, которого он держал ближе всего к своему сердцу.

— Если он придет и падет на колени, прося прощения, клянусь, я ее отпущу. Лишь его гордыня лишает его славы, не я. Передай это ему.

Я не отвечаю. Я иду к Брисеиде, перерезаю веревки, связывающие ее. Глаза ее полны слез — она знает, чего мне это стоило. — Твоя рука, — шепчет она. Я не могу ничего сказать на это. В голове моей мешаются триумф и отчаяние. Песок на полу шатра красен от моей крови.

— Обращайся с ней хорошо, — говорю я.

Поворачиваюсь и ухожу. С ней теперь все будет в порядке, говорю я себе. Он теперь будет наслаждаться костью, что я принес ему. Отрываю полоску от туники перевязать руку. Меня лихорадит, от потери ли крови или от сделанного мной. Медленно я иду вдоль берега.

Когда я возвращаюсь, он стоит у шатра. Туника его влажна там, где он преклонял колена в морской воде. Лицо его непроницаемо, но в чертах ощущается усталость, та же, что и у меня.

— В лагере. — Пока я не готов сказать ему. — Как твоя матушка?

— Она в добром здравии. У тебя кровь.

Повязка пропитана насквозь.

— Знаю, — отвечаю я.

— Дай взглянуть. — Я покорно следую за ним в шатер. Он берет мою руку и разматывает повязку. Приносит воды промыть рану и прикладывает к ней рубленый тысячелистник и мед.

— Нож? — спрашивает он.

Мы знаем, что грядет гроза, мы ждали ее так долго. Он перевязывает рану чистой тканью, приносит мне вина с водой и поесть. По его лицу вижу, что вид у меня неважный, болезненный и бледный.

— Скажешь, кто ранил тебя?

Представляю, как произношу «Ты». Но это было бы ребячеством.

— Чтобы принести клятву, — долее ждать нельзя. Я прямо смотрю в его лицо. — Я ходил к Агамемнону. Я рассказал ему о твоем плане.

— Моем плане? — голос его ровен, почти лишен красок.

— Позволить ему обесчестить Брисеиду, чтоб ты мог отомстить ему, — произносить это вслух — ужаснее, чем я себе представлял.

Он поднялся, вполоборота ко мне, так что лица его я не видел. Вместо этого я мог все прочесть по напряжению его плеч и шеи.

— Итак, ты его предупредил?

— Ты знаешь, что сделай он это, я бы его убил, — тот же ровный бесцветный тон, — или изгнал бы. Сместил с трона. Люди славили бы меня как бога.