— Я знаю, — сказал я.

Настала тишина, опасная тишина. Я все ждал, когда он повернется ко мне. Закричит, ударит. И он повернулся наконец лицом.

— Ее безопасность за мою честь. Доволен сделкой?

— Нет чести в том, чтобы предать друзей.

— Удивительно, — сказал он, — что ты говоришь о предательстве.

В этих словах было больше боли, нежели я мог вынести. Я принудил себя думать о Брисеиде. — Это был единственный способ.

— Ты выбрал ее, — сказал он, — вместо меня.

— Вместо твоей гордыни. — Я использовал слово hubris, которым мы обозначаем спесь, достигающую звезд, склонность к насилию и ярости.

Его кулаки сжались. Теперь, наверное, он кинется на меня.

— Моя жизнь в моей славе, — сказал он. Дыхание его рвано. — Это все, что у меня есть. Долго мне не прожить. Память — это все, на что я могу надеяться. — Он тяжело сглотнул. — Ты это знаешь. И ты позволишь Агамемнону все это уничтожить? Поможешь ему отобрать это у меня?

— Нет, — ответил я. — Я лишь хочу, чтобы память была достойна человека. Я хочу, чтобы ты был собой, не тираном, которого помнят за его жестокость. Агамемнона можно заставить заплатить и по-другому. Мы сделаем это. Я помогу тебе, клянусь. Но не так. Никакая слава не стоит того, что ты сегодня сделал.

Он снова отвернулся и замолчал. Я смотрел в его спину. Запоминал каждую складку его туники, каждую полоску высохшей соли и каждую песчинку, прилипшую к коже.

Когда он наконец заговорил, голос его был устал и слаб. Он не умеет злиться на меня, так же как и я на него. Мы как сырое дерево, которому не загореться.

— Теперь все закончилось? Она в безопасности. Должно быть, да, иначе ты бы не вернулся.

— Да. Она в безопасности.

Усталый вздох. — Ты лучше меня.

Начало надежды. Мы нанесли друг другу раны, но они не смертельны. Брисеиду не тронут, и Ахилл вспомнит себя, и мое запястье исцелится. Будут еще мгновения жизни, и за ними другие мгновения.

— Нет, — сказал я. Встал и подошел к нему. Положил руку на теплую его кожу. — Неправда. Ты был не в себе. Теперь вернулся.

Его плечи поднялись и опустились, он вздохнул. — Не говори так, — сказал он, — пока не знаешь, что еще я сделал.

На коврике в нашем шатре валяются три плоских камешка — занесли ли их мы, или они сами как-то попали сюда, я не знаю. Беру их в руки — чтобы было за что удержаться.

Ахилл говорит, и я вижу, как апатия покидает его. «…не стану больше сражаться за него. Каждый раз он пытается лишить меня славы, моей по праву. Повергнуть меня в сомнения и отодвинуть в тень. Он не выносит, когда кого-то славят более, чем его. Теперь я покажу, чего стоит его армия без Аристос Ахайон».

Я безмолвствую. Я вижу, как поднимается в нем ярость. Это похоже на приближающийся шторм, от которого негде укрыться.

«Без меня, их защитника, греки падут.