Если больной выживет, а пока это трудно сказать с определенностью, он никогда не будет двигаться или говорить. Мозг не поврежден, но ваш муж полностью парализован.

Перед отъездом из Москвы Дэвид позвонил Джилл:

– Не могу тебе передать, как потрясен. Но помни, у тебя есть я, и как только понадоблюсь, позови. Я сделаю все.

Джилл знала: не будь этого разговора, ей вряд ли удалось бы сохранить рассудок среди безумия и хаоса, в которые превратилась жизнь.

Путешествие домой стало цепью страданий. Больничные носилки в самолете, «скорая помощь» в аэропорту, врачи… Только на этот раз не все было как раньше – Джилл поняла это в тот момент, как увидела Тоби.

Сердце его билось, внутренние органы функционировали – он во всех отношениях был живым существом. И все же на самом деле Тоби стал живым трупом, мертвецом в кислородной палатке с прикрепленными к телу трубками и иглами, словно антеннами, несущими растворы в его неподвижное тело, чтобы поддерживать едва теплящийся огонь жизни.

Искривленное лицо напоминало ужасную маску неведомого злобного бога, выглядевшего так, словно он постоянно ухмыляется.

Оттянутые углы губ обнажали десны. Русский доктор сказал, что надежды на выздоровление нет.

Это было несколько недель назад. Вернувшись домой, Джилл немедленно позвонила доктору Каплану, тот собрал специалистов на консилиум, но все подтвердили первоначальный диагноз – больной перенес тяжелый инсульт и практически неизлечим.

Двадцать четыре часа в сутки за Тоби ухаживали сиделки, в доме появился физиотерапевт, но все это делалось лишь для очистки совести.

С каждым днем Тоби выглядел все ужаснее: кожа пожелтела, волосы лезли клочьями, парализованные руки сморщились и усохли.

Смотреть на это живое воплощение смерти было почти невыносимо. Только глаза жили на изможденном лице, и как жили! Они излучали силу, мощь и страдание блестящего ума, запертого в бесполезную скорлупу, эти глаза следовали за ней, жадно, неистово, умоляюще. Чего они просили? Спасти его снова? Заставить говорить? Ходить? Опять превратить в человека?

Она молча глядела на него и думала:

«Это часть меня лежит в постели, страдающая, измученная…»

Они связаны навечно. Джилл все отдала бы, чтобы спасти Тоби, спасти себя, но знала: это невозможно.

На этот раз невозможно.

Телефоны разрывались, друзья и приятели сочувствовали, утешали…

Только один звонок желала услышать Джилл, и Дэвид Кеньон позвонил:

– Я жду. И хочу, чтобы ты знала – я сделаю все… все, что от меня зависит.

Джилл представила его, высокого, красивого, стройного, и подумала об уродливой карикатуре на человека, которой стал ее муж, лежащий в соседней комнате.

– Спасибо, Дэвид. Поверь, я ценю, но пока ничего нельзя сделать. Ничего.