Сползаю на грязную лестницу между первым и вторым этажами, прислоняюсь лбом к перилам и пытаюсь достать пачку сигарет из кармана, что дается с заметным трудом. Чьи-то шаги совсем рядом, едва удается различить осторожное шарканье. Ничего не слышу, в уши будто ваты напихали. Морально готовлюсь к крикам и упрекам, но вопреки моим желаниям (желаниям? Да, мне так проще, когда эмоции настоящие, когда искренность, пускай и такая жестокая) хрупкая ладонь ложится мне на затылок. Ненавижу себя!

      Поднимаю взгляд, встречаясь со светло-серыми старческими глазами. На ней как всегда цветастый халат, висящий на хрупких плечах, забавные яркие вязанные носки и мягкие домашние тапочки. Весь вид кажется абсурдным и бредовым, но таким домашним. Дом... я стал забывать, что означает это слово и что нужно чувствовать, когда оно всплывает в моём сознании.

      - Ян, ты почему тут сидишь? - в ее словах упрека больше, чем вопроса, и все что могу - это выдавить из себя виноватую улыбку.

      Я хочу уйти, убежать на улицу, в холод, лишь бы не видеть этого сочувствия и не причинять дискомфорта этой женщине.

      Не спрашивая моего согласия, поднимает меня с пола и силком затягивает к себе в квартиру. Небольшая однушка, пусть и простенькая, но всегда чистая и уютная. Повсюду висят вышитые своими руками картины, на стареньком телевизоре белая салфетка, цветастые занавески в кухне... Я помню тут каждую мелочь, каждую деталь и так же, как люблю все это - с такой же силой и ненавижу, потому что любая вещь в этом доме напоминает мне о моем бессилии и слабости.

      - Баб Мань, я до утра только, ладно, - я не спрашиваю, скорее утверждаю и так зная, что она не выгонит меня в мороз на улицу.

      Она улыбается, едва сдерживая слезы, чем гробит меня еще сильнее, а я смотрю на нее с пола, сидя задом прямо на обшарпанном линолеуме, и улыбаюсь, и кажется мне, что в этот момент очень похожу на психа.

      Мои планы слегка меняются. Всю ночь старушка, сама едва перебирая ногами (для ее восьмидесяти шести - это нормально), носится со мной, что-то прикладывает, растирает, закапывает. Во рту стойкая горечь травы, будто я целое поле сжевал; виски ломит с такой силой, что вою в подушку, сгребая в пальцах старенький плед, которым меня заботливо укрыли. Кашель давлю подушкой, прощаясь с остатками легких, которые еще чудом не выплюнул. Ощущения незабываемые. Температуру удается сбить только к утру. Как вырубаюсь - не помню, но утром становится легче. Баб Маня выглядит уставшей, но продолжает что-то штопать, вроде мои штаны, нашептывает себе под нос молитву и тяжко вздыхает. Странно, в ее возрасте она думает, что все эти испытания мне посылает Бог. Нет, вы не подумайте, я верующий.