Он явно направлялся к ней, и Наан почувствовала, что кровь отхлынула от ее щек. Она крепче сжала в кулаке данную ей братом капсулу, которую только что собиралась просто выбросить.

Еще минута, и аппарат приземлился возле нее. Лабастьер Первый поднялся с сидения, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. Как и пророчил Лайвар, император, имея возможность не вмешивать в собственные сердечные дела третьих лиц, прибыл за ней один. В суровом лице его невозможно было прочитать ни ненависти, ни любви, ни даже простого интереса.

– Приветствую тебя, возлюбленный жених мой, Внук Бога, умеющий быть везде… – почти прошептала Наан.

Лабастьер Первый молча кивнул и жестом пригласил ее подойти ближе.

И вот они стоят лицом к лицу, изучающе разглядывая друг друга – хозяин мира и его непокорная невеста. Не выдержав, Наан опустила глаза. «Он любит меня?! – лихорадочно вертелось у нее в голове. – Он любит?! Нет, Лайвар явно что-то напутал…»

– Садись, – услышала она спокойный и даже ласковый голос Лабастьера. – Пора домой.

Она готова была разрыдаться. «Любит?!» Если бы император метал в гневе громы и молнии, если бы он жестоко (и справедливо) наказал ее, даже если бы он хотя бы просто повысил на нее голос, она знала бы точно, что делать дальше… Но сейчас…

Она села рядом с Лабастьером и тут же почувствовала, что не в силах больше обманывать его. Она не предаст брата, но она должна очиститься…

– Мне помогали прятаться твои подданные, которые ненавидят тебя.

– Я догадывался об этом.

– Но я не могу назвать тебе их имена, – эти слова Наан произнесла с вызывом, ожидая, что Лабастьер будет настаивать.

– Это и ни к чему, – ответил он.

– Я обещала им помочь бороться с тобой.

– Сделай то, что считаешь нужным.

Наан изумленно посмотрела императору в лицо.

– Но… Это заговор против тебя.

– Я не боюсь заговоров, – ответил он, глядя ей в глаза. – Единственное, чего я боюсь – непонимания между нами. Я бессмертен, а потому – умею ждать. Если ты хочешь причинить мне боль, сделай это. Когда-нибудь твои желания иссякнут, и тогда мы станем равны.

– Ты говоришь так лишь потому, что веришь: никто не может причинить тебе ощутимый вред… – Страх и чувство вины отпускали Наан, а на их месте расцветало прежнее, заставившее ее когда-то бежать из императорской цитадели, раздражение. – Ты говоришь, «сделай мне больно», а сам думаешь, что я не смогу этого… Но это не так!

– Я жду, – перебил ее император. – Причини же мне вред. Я буду рад, если ты не сделаешь этого, значит, наше противостояние закончилось. Если же сделаешь, это будет лишь очередным шагом к такому итогу.

Проклятая самоуверенность!

Наан, глядя, как завороженная, в глаза Лабастьера, сжала капсулу, и та хрустнула в ее кулаке.