Помню только, что луна светила в щель занавесок так ярко, что я приняла ее за фонарь. Встала, чтобы задернуть их, обернулась — и увидела, что Герман тоже не спит.

Он смотрел на меня лежа, закинув руки за голову, его черные глаза были провалами в беззвездный космос.

— Прости меня, — сказал он вдруг.

Не помню, почему тот момент был для меня таким чувствительным, но я даже схватилась за сердце, почувствовав ледяной сквозняк, пронесшийся сквозь дыру в нем, пробитую любовью к Герману.

— За что? — спросила я, холодея.

— За то, что сказал тогда, что это была моя слабость. И провал. Я только много дней спустя понял, как это прозвучало. Тогда. В наш первый…

— Я поняла! — прервала я его, испугавшись невесть чего. Того, что он опять скажет что-то, что прозвучит, как будто он…

— Как будто я жалею о том, что было между нами. О тебе.

Я так и стояла, опустив руки и так и не задернув штору.

Голая — и меня это вдруг смутило, хотя я давно уже не смущалась своей наготы рядом с ним.

Я дернула со спинки стула гостиничный халат Германа, но он качнул головой и откинул одеяло:

Оставив халат в покое, я скользнула к нему, обвиваясь вокруг горячего тела, устроила голову у него на груди и медленно, прерывисто выдохнула, как после долгих рыданий.

Что бы он ни сказал — он сейчас у меня есть.

— Но я не жалел. Меня выкручивало от боли, от своей слабости — я не смог сделать так, как считал правильно. Я был мужчиной, который должен был защищать свою женщину. Но ни одну из женщин, которых мог бы посчитать своими, я не уберег от своей ошибки. Знаешь, когда тебе больно, иногда забываешь, что другие люди тоже могут испытывать боль. Твоя все перекрывает.

Я покачала головой:-

— Ты просто никогда не был матерью. Мать всегда ощущает боль ребенка сильнее, чем свою.

— Что ж, отец я тоже поганый.

— Никогда не врал себе и не собираюсь начинать.

Я провела пальцами по татуировке. Герман молча притянул мое запястье к себе и оставил на ней жгуче-нежный поцелуй. Один из миллиона поцелуев, которые она запомнила за эти полгода.

Полгода нашего счастья.

Если бы в тот страшный день, когда я ехала на такси по ледяному городу, и мое запястье еще было девственно чисто, я знала, что будет дальше…

Я бы погладила себя по голове и попросила бы не рвать так сердце.

Все еще будет, ты совершенно права, что не чувствуешь, что это финал.

Будет еще много сладких и грешных дней, наполненных огнем и страстью.

Будут еще украденные у судьбы часы близости.

Минуты покоя, когда голова Германа будет лежать у меня на коленях, а я перебирать его волосы и чувствовать, что наконец-то нашла свой настоящий дом.