Может быть, это даже не метафора. Не представляю, как жить с этой тайной всю оставшуюся жизнь. Как окружать ее слоями соединительной ткани, выращивать перламутровую оболочку, как моллюски обволакивают инородные тела, попавшие к ним в раковину, превращая их в жемчужины.

Внутри моей жемчужины, запертой в моем теле, будет гореть этот жгучий огонек. Или так — или он сожжет меня изнутри до черного пепла и пустоты.

Пятый день без Германа.

Удален чат ВКонтакте, стерт номер из телефона, нет повода проехать мимо его офиса.

Я как-то живу, готовлю по утрам завтраки детям и мужу, обнимаю Игоря на прощание, улыбаюсь Тине, хожу обедать с девчонками.

Один раз даже написала Полине, чтобы узнать, как там Маруська.

«Уже все в порядке. Просто перепугала нас, зараза. Сидит дома, лечит лапу».

Все в порядке. С Марусей все в порядке, а про Германа она не станет рассказывать в мессенджере, это слишком больное и мягкое.

Кроме затейливой татуировки на запястье.

Как обещание, как напоминание никогда не сдаваться.

Как путеводный огонь, который обещает, что где-то есть твой настоящий дом. Теплый свет окна в зимнем лесу.

И что бы ни происходило — он все равно есть.

Потому что это — настоящее.

Я помню ту ночь, когда я мчалась на такси в первый попавшийся тату-салон, работающий в такой час. Странную комнату с кафельной плиткой на стенах, жужжащие лампы дневного света, лысого молчаливого мастера в виниловом фартуке поверх белого халата.

Мне казалось — я в морге. Я уже умерла — а то, что мне рисуют на запястье, это такой причудливый способ инвентаризации трупов. Надо набить инвентарный номер. Или название того круга ада, куда отправилась моя душа.

Но как ни странно, с каждой каплей чернил, проникавших в мою кожу, я чувствовала себя все лучше. Уверенней. Буква за буквой, навсегда остающиеся у меня на запястье, словно привязывали меня к Герману крепкими канатами. Вопреки смыслу этого слова, я все глубже понимала — мы с ним вместе навсегда.

Он все равно будет моим. А я — его.

Он может быть сейчас где угодно и с кем угодно, но он судьбой предназначен именно мне.

Я знаю это точно, я уже жду его в той теплой избушке в центре метели. А он все еще в пути.

Но ничего — я подожду. Поставлю чайник, испеку пирог, согрею постель.

Наша связь ощущалась настолько ярко, что как только мастер поставил последнюю точку, я успокоилась. И принялась ждать. Неделю, пока заживет татуировка, еще неделю, пока она примет нормальный вид.

Я тогда старалась не думать о его жестоких словах и причине, по которой он их сказал.

Теперь я знаю, почему он был так жесток.

Однажды мы лежали в постели в одной из гостиниц, куда приехали в командировку. Кажется, это был Ярославль. Или Нижний Новгород? А, может, Ростов?

Не помню.