Там стояли мои подруги, которые проклинали «этих шалав», с которыми им изменяли мужья, примеривалась, как половчее метнуть тухлым яйцом незнакомая мне жена того рок-музыканта, в которого я вляпалась по юности, плевал под ноги сам рок-музыкант с той ехидной ухмылочкой, с которой он говорил мне на прощание: «Ты же такая же, как я, не притворяйся, что лучше нас всех!»

Моя мама, которая ненавидела фильм «Зимняя вишня», потому что не выносила даже намеки на измену, стояла у стены, глядя выше моей головы, но выражение ее лица было однозначным.

Там был Игорь, ждущий меня дома — и его надежда на то, что наша семья переживет этот кризис расползалась гнилой соломой под каблуками моих сапог.

Там была Полина — одна из немногих моих настоящих подруг, с которой мы были по-настоящему, на каком-то высшем уровне похожи и близки. Ее губы неслышно повторяли: «Дрянь, шлюха, предательница», а в глазах блестели злые слезы.

И там была я сама — всю жизнь уверенная, что никогда, ни-ког-да не совершу такую подлость. Именно я кричала громче всех «Позор!» и примеривалась, как половчее запустить гнилой картошкой.

У лифта я стояла, не оборачиваясь к коридору, чтобы не видеть взгляды всех этих призраков моей совести. И на всякий случай — если Герман все-таки вышел бы из кабинета — чтобы не видеть его.

Такси подъехало очень быстро, оставалось лишь пробежать десяток метров, перетерпев укусы ледяного воздуха за лодыжки. Я забралась на заднее сиденье, прижимая к животу сумку и, когда машина двинулась, задумалась — а где я буду надевать колготки? В подъезде? Как в детстве, когда тайком от бабушки снимала шапку и спохватывалась порой уже у самых дверей квартиры? Взрослая тридцатичетырехлетняя женщина прыгает на одной ноге, пытаясь не упасть на грязные бетонные ступени и рвет тонкую ткань острыми ногтями?

Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза от острого чувства стыда.

Вот так выглядит сбывшаяся мечта, когда мечтаешь не о том.

Иззубренным ногтем безымянного пальца я нервно царапала тонкую кожу запястья, раз за разом выводя на ней букву N.

Хотелось вывернуться наизнанку, чтобы вся та боль, что скопилась внутри, вылилась из меня, вывалилась неопрятными черными кусками гнилой плоти. Чтобы можно было промыть внутренности струей душа, протереть антисептиком и не оставить ни единой молекулы себя прежней.

Как давно, давно, давно я не ощущала отвращение к себе.

Тонкая кожа на запястье соблазняла своей уязвимостью.

— Извините, — наклонилась я к таксисту. — Вы можете изменить маршрут? Я передумала.

— Куда поедем? — спросил он со вздохом, притормаживая у обочины.

— Минутку, сейчас загуглю адрес.

Пятый день без Германа.

Моя любовь жжется в груди черным угольком.

Тайна и боль — словно я прячу раковую опухоль, которая однажды меня убьет.