И тут же пустилась обратно — скорее, скорее — прижаться обратно, слиться, соединиться. Железная пряжка ремня впилась в колено, но я слишком сильно хотела Германа, чтобы боль могла меня остановить. Он обнял ладонями мои голые плечи, я закусила губу — и…

Страсть, надежда, утешение, свет, боль — пронзающие сердце лучи холодных звезд — плоть, грех, стыд, тугая тяжесть внизу живота — все вместе — воедино — и отдельно.

Снова отдельно — и опять вместе.

Я ловила губами раскаленный воздух и сверху вниз смотрела в его абсолютно непроницаемые черные глаза.

Ни отблеска, ни глубины.

Просто дыра в реальности, заполненная самым темным веществом в мире, поглощающим любой свет.

Пробегающие по телу волны дрожи разрывали меня на части.

Происходящее не выглядело чем-то романтичным.

Все было очень прозаично.

Бесстыже и банально.

Но каждое касание, каждое движение, каждое мгновение, когда мы соединялись, заполняли мою голодную бездну внутри таким глубинным счастьем, какого я не испытывала никогда и не думала, что могу испытать.

Герман держал меня за бедра, четко и жестко задавая ритм, резко дышал, стискивая зубы.

Смотрел на меня своей непроницаемой чернотой, разлившейся в глазницах.

Только под конец положил ладони на голую спину, прижал ближе, впился пальцами в позвоночник, причиняя боль — и лишь тогда наконец закрыл глаза.

И остался так, пережидая последние удары шторма — из его тела в мое.

Ни слова не было сказано с момента нашей встречи.

Одевались мы молча, отвернувшись друг от друга.

Я слезла с коленей Германа, одернула юбку, собравшуюся на поясе, подняла свитер и натянула его, чтобы скрыть озноб.

Герман за спиной шуршал одеждой, звякнула пряжка ремня.

Скрипнуло кожаное кресло — он встал неслышно отошел в сторону.

Я подобрала с пола скомканные колготки с трусами и тупо смотрела на них, пытаясь сообразить, как их надеть, сохраняя достоинство. Получалось — никак.

— Ты предохраняешься? — прилетел мне в спину хриплый вопрос.

— На таблетках, — отозвалась я.

Даже если бы не была — уже поздно об этом думать.

Разбираться с последствиями все равно мне.

Ни о какой защите в процессе мы и не вспомнили.

Мир разделился на до и после грехопадения, и я пока была совершенно не готова размышлять о том, как теперь жить в этом после.

Скомкала колготки и засунула их в сумку. Потом. Все потом.

Села на край кресла, с которого встал Герман, и принялась обуваться.

Сапоги на босу ногу — не самый лучший вариант, но других нет.

Чуть не прищемила кожу молнией, психанула, дернув сильнее — и сломала ноготь на безымянном пальце. С обручальным кольцом.

Замерла — застыла, глядя на это кольцо и трогая его осторожно, словно это ядовитое насекомое, которое сейчас проснется и впрыснет яд мне в кровь. Но в моей крови уже есть яд, поздно бояться.