Он кормил меня собой — изголодавшуюся, истощенную без единственной пищи, которую могла усваивать в этом мире, но до сих пор не встречала.

Мои руки дрожали, ноги подгибались, и все, что я могла — только стоять, держась за его плечи, пока он целовал меня.

Герман оторвался от моего рта только чтобы прикусить нижнюю губу и спуститься ниже, захватывая жадными губами нежную кожу на шее, прикусывая ее чувствительно, почти до боли. Он отвел в сторону широкий ворот свитера, поймал языком пульс, бешено плещущийся серебристой рыбкой в ямке между ключицами, прижал его, направляя обратно, в глубину моего тела. Потянул свитер дальше, обнажая плечо, отодвинул лямку бюстгальтера и поцеловал покрасневший след от него на коже.

Это было до одури интимно и как-то по-домашнему уязвимо. Словно я его жена, которую он тысячи раз видел и усталой, и больной, и непривлекательной, но любит все равно, причем эти моменты беззащитности и слабости любит даже больше, чем красоту и гламур.

Я не его жена, я не его уютный дом, не его покой, не его уверенность и сила.

Я — его любовница. Его грех и запретная острота. Он просто не имеет права так делать, мучая меня несбыточностью домашней близости!

Мои руки дрожали так сильно, что я не могла даже ослабить его галстук, чтобы добраться до пуговиц на рубашке. Меня колотила крупная дрожь, пробегающая по телу волнами, как озноб — от лихорадки или сильного холола.

Герман коротко и судорожно выдохнул и вдруг сделал шаг в сторону, потянув меня к широкому кожаному креслу. Обнял ладонями талию и стянул мой свитер через голову, оставив на месте бюстгальтер. Опустился в кресло и наклонился, чтобы расстегнуть мои сапоги помочь их снять. Я вцепилась в его плечи, балансируя то на одной ноге, то на другой. Он задрал мою узкую шестяную юбку и как-то очень прозаично и пошло стащил с меня колготки вместе с бельем. И потянул к себе, сажая меня сверху на свои бедра.

Глядя на меня снизу вверх, не отпуская своим взглядом — моего, Герман рванул галстук, распуская его — с пуговицами рубашки я справилась сама, нырнув ладонями под гладкую ткань и коснувшись кожи на его груди. Застонала, ощущая, что именно этого прикосновения желала так давно, что эта жажда стала частью меня, вечным неумолимым голодом по его телу, которое оставалось для меня недоступным, хотя бы потому, что я даже не знала, что голодаю.

Дотронувшись до него, я уже больше не могла отнять ладони, прижимая их все плотнее — словно постоянный ток замкнул нами электрическую цепь и вместо того, чтобы отбросить друг от друга, заставлял сплавляться смертоносным касанием.

Брюки Герман расстегнул сам, так и не дождавшись, пока я помогу. Я лишь приподнялась и переступила на коленях, помогая ему стянуть их до бедер.