Давняя трагедия сделала наши семьи непримиримыми врагами. Нас воспитывали во взаимной ненависти. Вопреки всем мы полюбили друг друга и верили, что сможем быть вместе. Однако не смогли сберечь свои чувства и расстались. Но судьба снова нас столкнула, пусть и при жестоких обстоятельствах. Только теперь я не уступлю, потому что знаю: за любовь надо бороться. ХЭ

В сумке у меня лежит блокнот. Там, на первой странице, написано всего две фразы:

Это мне психолог посоветовала изливать мысли и чувства куда-нибудь, например, на бумагу. Но это дело у меня не идёт. Чёрт знает зачем я блокнот с собой таскаю.

Вообще, предполагалось, что если я всё опишу, то как бы отчасти разгружу себя, а, значит, смогу легче перешагнуть события той ночи и жить дальше. Но эти две строчки – самое большее, что удалось из себя выжать. Хотя я помню всё, до мельчайших подробностей. И не просто помню, а будто снова и снова туда переношусь.

И даже спустя почти три недели я всё ещё вскакиваю во сне в холодном поту, задыхаясь. Иногда кричу и просыпаюсь от собственного крика.

Психолог считает: меня травмировало то, что я чуть не сгорела заживо, будучи, к тому же, запертой в этой проклятой кладовке. Тут, якобы, благодатная почва для развития и клаустрофобии, и пирофобии, и черт знает каких ещё фобий и психических расстройств.

Но на самом деле страшно, по-настоящему страшно, до одурения и остановки сердца, мне было в тот момент, когда на моих глазах на Диму рухнула горящая балка. Я до сих пор каждый раз внутренне умираю, стоит только закрыть глаза и увидеть ту картину вновь. Вот он стоит всего в двух шагах от меня – и вот…

Ох, я даже сейчас закусываю губу и жмурюсь, пытаясь побороть внезапное острое желание разреветься прямо здесь, в больничном коридоре. Это тяжело – хранить спокойствие, когда сердце рвётся на куски. Но надо, потому что плакать нельзя. Диме нужны только позитивные эмоции, иначе… Даже не знаю, что будет иначе. Его врач на этом моменте в прошлый раз сделал многозначительную паузу. И когда меня подпускают к Диме, я веду себя, наверное, как легкомысленная дурочка. Щебечу про всякую ерунду, хихикаю, ну, нежничаю ещё, когда в палате мы одни, а потом, дома, рыдаю…

Хотя могло быть всё хуже, гораздо хуже.

По крайней мере, Дима жив.

Не знаю, как я не сошла с ума в ту ночь, хотя… вела себя тогда действительно как безумная. Рвалась к нему в огненный зев этого проклятого ресторана, билась в истерике, истошно кричала. Меня еле удержали. Отцу наговорила с три короба.

«Это ты виноват! Ты! Со своей дурацкой местью! С ненавистью твоей ко всем Рощиным! Доволен теперь? Ты этого хотел?».

А если бы мне попалась в тот момент Зеленцова, о-о-о… я бы, наверное, попросту разорвала её. Но она как сквозь землю провалилась.