Сейчас-то я понимаю, что зря на неё срывалась. Она, наоборот, тогда помогала, поддерживала, даже до Рощина-старшего сумела каким-то чудом дозвониться.

Правда, тут тоже был шок, у меня, во всяком случае. Впрочем, и её Димкин отец обескуражил слегка.

Потому что он не поехал. К родному сыну не поехал. В смысле, даже на словах в разговоре с ней не рассматривал такой вариант. Вот так.

Понимаю, что Канада – это не соседний город, и даже не Питер. Но когда Ольга Юрьевна ему звонила, мы даже ещё не знали наверняка, выкарабкается Дима или нет.

Он же в коме лежал первые дни. С травмой головы, с обожженными легкими, с ожогами на спине, на шее.

Нет, Рощин-старший не плюнул, конечно, на Димку, это уж, наверное, было бы совсем из ряда вон. Он сразу принялся названивать, поднимать какие-то связи, заплатил за лучшее лечение, но… приезжать не захотел.

Когда Димка лежал в реанимации, меня к нему сначала не пускали. Это ведь не как сейчас в обычной палате, куда к нему можно любому. А там было не так, там строго всё – допуск только для самых близких родственников, и то совсем ненадолго, посмотреть чуть ли не с порога и достаточно. Вот и мне не давали даже взглянуть на него. Мол, кто я ему такая?

Я сказала: «У него кроме меня больше никого нет».

И потом, на другой день, почему-то меня пустили. Ольга Юрьевна объяснила, что их об этом Димкин отец попросил. И хотя я так рвалась к Диме, но оказалась совершенно не готова увидеть его таким… Я стояла в полном оцепенении в трех шагах от его кровати и не могла ни охнуть ни вздохнуть. Хорошо хоть там же не разревелась.

На следующий день всё прошло получше, я настроилась. Ну а потом как-то привыкла. А в интенсивке – это когда уже Дима пришёл в сознание – мне разрешали не только пару минут стоять столбом в сторонке и тихо пялиться. Там позволили за ним ухаживать по мелочи. Подушку взбить, поправить одеяло, умыть влажной салфеткой. Правда, сам Дима этому страшно противился. Особенно тому, чтобы я его кормила с ложечки – это уже после того, как ему отменили питание через зонд и разрешили давать кашу и пюре.

Сейчас он уже может пить и есть сам. И переворачивается сам с боку на бок. Пытается даже привстать на локте. Это очень хорошая динамика, говорят врачи. Утверждают, что всё страшное позади и Димка – молодец, справился, а я всё равно не могу отделаться от страха. Он засел у меня под ребрами, мне кажется, навечно. Страх, что я его потеряю… И когда звонят с незнакомого номера, у меня сразу же в груди всё обрывается.

Я прихожу к Димке каждый день, меня тут уже все запомнили и здороваются. Вот только он меня не видит – на его глазах все время повязка. У него ожог роговицы. Дело это долгое, но не безнадежное, заверил врач. Должно быть всё хорошо.

В общем, Димка у меня пока ничего не видит, но чувствует безошибочно.