Ты еще сможешь найти настоящую любовь и будешь счастлива. Я тебе этого искренне желаю.

– Я уже нашла. Я тебя люблю. Я без тебя не буду счастлива.

– Это ты сейчас так думаешь. Ты просто привыкла ко мне. Но вот увидишь…

– Дим, а ты меня любишь? – перебила я его. – Скажи честно, ты меня ещё любишь?

Он молчал. Боже, как долго и мучительно он молчал! А потом сказал одно-единственное слово:

Дима ушёл, оплатив счет и оставив нетронутым свой кофе. А я будто к стулу приросла. Оцепенела в своем горе.

Я смотрела, как уходит любовь всей моей жизни и не могла двинуться с места, не могла даже звука издать. Не пыталась его остановить. Да и как? Он всё решил, он не передумает. Но самое страшное, что он меня больше не любит…

Это его финальное «прости» на мой вопрос – оно как контрольный в голову. Меня парализовало от шока. И эта прострация, это тупое онемение ещё пока защищало от боли. Потому что когда шок и ступор спадут, когда я до конца всё осознаю… я не знаю, как всё это вынесу. И вынесу ли…

Я не знаю, как вернулась домой. Не знаю, почему, вернувшись, вдруг взялась готовить ужин. И главное, зачем, для кого я наделала целую кастрюльку жаркого?

Обычно я готовила с запасом, чтобы Диме было что поесть в течение дня, пока меня нет. А теперь куда это всё девать?

Я в отупении уставилась на кастрюлю, томящуюся на плите. Господи, с ума я, что ли, схожу? И вот тут меня прорвало. Тут до меня дошел весь ужас того, что случилось: я потеряла Диму. Он меня бросил. Он меня разлюбил…

Там же, на кухне, я сползла по стенке на корточки, тихонько подвывая, но через несколько секунд уже ревела во весь голос, захлебываясь слезами. И успокоилась только ближе к вечеру, и то, наверное, лишь потому что рыдания истощили меня. Я поднялась, шатаясь, побрела в спальню и, как подкошенная, рухнула и уснула мертвым сном.

Следующие три дня стали для меня сущим кошмаром. Я, конечно, ходила в универ и даже каким-то чудом умудрилась сдать ещё один экзамен, но всё это было как-то по инерции, в автономном режиме. В клинике я и вовсе не появлялась. Позвонила только Руслану и сказалась больной. Он, к счастью, не стал допытываться, что к чему, просто разрешил не выходить и пожелал скорее поправиться. И мне ничуть не было стыдно за свою мелкую ложь. Хотя по большому счету я не врала – я и правда чувствовала себя больной. Да что там – еле живой. Мне казалось, что внутри разверзлась рана, огромная, кровоточащая, пульсирующая, будто сердце из груди вырвали…

А вокруг все готовились к Новому году. В торговых центрах, на улицах, в универе – всё светилось, мерцало и буквально дышало приближающимся праздником. Только мы с Филимоновой, две страдалицы, сидели в столовой универа и жалели друг друга. Точнее, она меня.

Обычно было как раз наоборот.