В тебе говорит гордыня, а гордыня – мать всех грехов… Последний раз взываю к тебе – сознайся в своих грехах, покайся, смирись перед лицом Господа – и тогда ты обретешь прощение!

– Отец мой, вы думаете, что вам ведомы тайные намерения Создателя?

– Пути Господни неисповедимы, однако матерь наша церковь в своей неизмеримой мудрости…

– Отец мой! Ты привык все облекать в слова, и слова эти для тебя уже мало что значат. Не трать их на меня – я сама справлюсь, я сумею предстать перед Создателем. Смерть – это всего лишь иллюзия, всего лишь рябь на поверхности воды…

– Значит, в вашем сердце нет раскаяния?

– Есть, но не такое, какого вы ждете, отец мой.

– Что ж… вы желаете, чтобы я завязал вам глаза?

– Нет, ни в коем случае! Я хочу видеть солнце в свой последний миг. И повязка мне наверняка не пойдет.

Священник резко отвернулся, отошел к группе зрителей.

– Как она? – сочувственно спросил его представительный господин в цилиндре.

– Она – закоренелая грешница! Даже на пороге смерти она не желает раскаяться! Даже на пороге смерти ее голова занята суетными, ничтожными мыслями!

– Что ж, тем хуже для нее! – Господин повернулся к лейтенанту и крикнул: – Начинайте, господин Ланж!

Ему внезапно стало жарко, хотя утро было холодное. Он вытер платком лоб, повернулся к солдатам и скомандовал:

Солдаты подняли винтовки, навели их на одинокую хрупкую фигуру.

Лейтенант откашлялся. Он никак не мог заставить себя произнести последнюю, роковую команду.

Он сделал над собой усилие и заставил себя взглянуть в глаза приговоренной.

Губы ее шевельнулись. Было слишком далеко, чтобы расслышать слова, но лейтенант прочел их по движению губ:

Прогремел залп, и его многократное эхо раскатилось над лугом, отдавшись от мрачных стен Венсенского замка. Тонкая фигурка покачнулась, сделала шаг вперед и упала на траву. Молодой лейтенант смотрел на нее с сочувствием и жалостью. Он знал, что никогда не забудет этот день.

Вдруг он увидел, что над неподвижным телом танцовщицы вспорхнула яркая птица. Она сделала круг, другой, поднялась над лугом и полетела выше, выше. В это время тучи раздвинулись, в прореху между ними хлынул бледно-золотой солнечный свет. Этот свет озарил птицу, и она вспыхнула красным, синим, зеленым огнем.

В голове у лейтенанта прозвучали чьи-то слова:

– Жизнь – это всего лишь иллюзия! И смерть – всего лишь иллюзия! Всего лишь рябь на поверхности лесного озера, по которому пробежал ветерок…

В машине надрывался мой мобильник, брошенный на переднем сиденье. Звонила страшно возмущенная Софья Леонидовна, сказала, что так не делают, я обещала прийти вечером, а сама не пришла и даже не позвонила. А она за меня перед соседом поручилась, так что вышло очень неудобно.