Надо же, как Аленушка здесь хорошо получилась! Это в каком же году снимали? Примерно лет тридцать пять тому… ну да, тогда приезжал он, отец-то твой, видно, он и сфотографировал… – На лицо Матвеевны набежало облачко.

Она еще несколько минут разглядывала фотографию, потом вернула ее Алексею и проговорила:

– Точно, в большой гостиной. Только одно странно… бюст Ильи Ефимыча никогда на этом месте не стоял. Он на тумбе стоял, что перед лестницей.

– Ильи Ефимовича? – переспросил Алексей.

– Ну да, Ильи Ефимовича, Репина. Знаменитый художник был. И большой шутник. Меня Царевной-лягушкой дразнил…

– Ну да, уж про Репина-то мы знаем… – проговорил Алексей и вдруг осекся. – Как вы сказали? Он вас дразнил?

– Царевной-лягушкой…

– Да я не про то. Он вас сам дразнил? То есть вы его знали? Видели?

– Ну да… а что такого? Тогда здесь еще Финляндия была. Он рядом жил, в Куоккала… теперь тот поселок так и называется – Репино. А он, Илья Ефимыч, с Мариной-то, хозяйкой покойной, что до Александры Львовны, дружил, захаживал по-соседски. Очень ему пирожки с морошкой нравились, которые мама моя пекла. А мама моя Марине прислуживала, и я при ней. Ему, Илье Ефимычу, лет-то много было, но бодрый, веселый. Нравилось ему у нас, и пирожки мамины, а особенно на скамейке он любил посидеть. Так эту скамейку все и называли – скамья Репина. И бюст этот он сам Марине подарил. Сам слепил и сам подарил… но только этот бюст никогда на этом месте не стоял, а всегда на тумбе, что перед лестницей. Я уж говорила…

– Может, не случайно этот бюст переставили! – вклинилась я в рассказ Матвеевны, переглянувшись с Алексеем.

– А где же эта скамья была? – спросил он старуху.

– Почему была? Она и сейчас там, на прежнем месте. Правда, никто уж, кроме меня, не помнит, что на ней Илья Ефимыч сиживал.

В это время в дверь избушки постучали, раздался голос хозяйки, громкий и преувеличенно бодрый. Таким тоном разговаривают обычно с больными и глухими.

– Аюшки?! – отозвалась старуха и глазами показала нам на портьеру, отделявшую горницу от спальни.

Мы спрятались за этой портьерой.

Дверь избушки приоткрылась, хозяйка заглянула в нее и произнесла:

– Анна Матвеевна, мы с Николаем в город поедем, дела у нас кое-какие. Вам ничего привезти не надо?

– Что?! – переспросила старуха, усиленно изображая глухоту. – В огороде мне ничего не надо!

– Не в огороде, а в городе! – с трудом скрывая раздражение, повторила хозяйка. – Мы с Николаем в город поедем, так вы никого постороннего не пускайте…

– Посторонних я не пущу, зачем мне пускать посторонних?

Дверь закрылась, мы вернулись в горницу.

Через минуту с улицы донесся звук отъезжающей машины.

– Уехали! – проговорила Матвеевна с заметным облегчением.