Второго днем их освободили, они сразу на машину — и через Захонь и Закарпатье — на Львов, оттуда — на Брест. Сегодня утром прибыли с корабля на бал.

— Да так, у Вишневского у жены день рождения.

— Как, ты говоришь, фамилия той девахи, что их отпустила?

— Фамилия у нее Шуман, и она немка.

— Ясно. Ладно, ребят своих поздравь, выплати, сколько там положено. Когда системы опознавания получим?

— Ну, завтра-послезавтра Тадеуш их получит, пока через границу перевезет — думаю, где-то десятого.

— Добро. Ладно, иди, не мешай работать.

Загородний вышел. Генерал прошелся по кабинету, докурил, затушил окурок — с трудом, ибо его товарищами была уже доверху забита вся пепельница.

— Так, Левченко. Первое — сходишь к Маслову, получишь на вдову Тамбовцева деньги.

— Но есть еще и второе. Я тебе расскажу забавный анекдотец. А ты послушай.

Ребят Загороднего отпустила некая молодая немка, распоряжающаяся в кабинете старшего советника Ференца Молнара, как в своем собственном. За восемь месяцев до этого некая молодая особа охмуряла нашего общего знакомца, генерала Третьякова, известного тебе как гражданин Викторов, во вроцлавском ночном клубе 'Счастливая семерка', и между делом сообщила ему о том, что в нашей конторе протечка. В обоих случаях эта молодая особа — сотрудница ведомства федерального канцлера. В первом случае нам ее фамилия неизвестна, во втором она проходит у нас под фамилией Шуман. Что-то мне подсказывает, что симпатия нашего Одиссея, Герда Кригер, девушка, предупредившая акулу банковского бизнеса герра Викторова, и некая госпожа Шуман, сотрудница БНД, командующая в венгерском ЧК, как у себя на кухне — одно и тоже лицо.

— Ну, это ж очевидно.

— Положим. Но вот что мне сегодня доложил товарищ подполковник Гончаров. Есть у него на связи некий Кальман Лошонци, бывший сотрудник венгерского чека, еще того, социалистического. В девяносто первом его, сам понимаешь, с этой работы поперли, и работает этот Кальман нынче на автомойке — больше никуда таких, из 'бывших', не берут. И связь-то с ним Гончаров поддерживал все больше из соображений благотворительности — никакого толка от этого Кальмана, как ты можешь догадываться, нынче не добиться. И никогда меня Гончаров новостями от этого Кальмана не радовал — кроме сегодняшнего утра.

Пришел он ко мне в девять утра и, отсвечивая своей дурацкой лысиной — кстати, ты не знаешь, долго он еще этой своей прической мои нервы будет испытывать, скинхед-перестарок? — сообщает: его агент сегодня ночью звонил на его оперативный в Бухаресте и сообщил нечто, что он, Гончаров, считает сообщением чрезвычайной важности.