– С тех пор, как мы начали встречаться, – проговорила она, – Коннор на бумаге был одним, а в личном общении совершенно другим. Я даже стала подозревать… что со мной играют. И не просто играют. Что мною манипулируют в самом худшем смысле этого слова. Я в это не верю и всё же не могу избавиться от подобных мыслей. Не знаю, что и думать. Эти мысли меня пугают. Так что скажи мне правду. Это Коннор писал мне стихи и письма?

Ну вот и приехали. Правда всегда выходит наружу. В ее вопросе я услышал совершенно определенный подтекст, другой вопрос.

«Это ты писал мне стихи и письма?»

Мне до чертиков хотелось признаться, позволить ей ненавидеть меня – зато между нами больше не осталось бы секретов. Но в ее глазах читалась такая сильная боль… Предательство потрясет ее до глубины души. Она переспала с Коннором из-за меня, и то, что мы с ним сделали, поразило меня сильнее, чем пуля.

– Это был он. Я не пишу, – произнес я. В конце концов, теперь это так и есть. – Я не могу писать.

Мгновение она пристально смотрела мне в глаза, изучая меня, и в тот момент я знал, что она мне верит. Потому что мы друзья, потому что она мне доверяет. Вздох облегчения, ее расслабленно поникшие плечи показали мне, что я принял правильное решение. Возможно, я солгал Отем в лицо, но это лучше, чем причинить ей боль правдой.

«Нужно причинить ей боль в последний раз, чтобы не навредить в будущем».

– Теперь ты можешь уйти, – сказал я.

– Ты устал? Наверняка ты устал. Не буду мешать, поспи.

– Нет. Я имел в виду, ты можешь вернуться в Амхерст.

– Мне пока не нужно…

– Я хочу, чтобы ты уехала.

– До начала занятий еще несколько..

– Ты собираешься отложить свою жизнь ради меня? У тебя нет работы? Негде жить?

– Я со всем разберусь, – ответила она. – Не хочу оставлять тебя одного.

Она пыталась сломать стену своими теплыми словами, и я закрыл глаза, чтобы не видеть Отем.

– Возвращайся к учебе, – проговорил я во тьму. – Спаси мир.

Я вскинул голову и резко открыл глаза.

– Ты меня не слышала? – Мой голос звучал хрипло – сказывалось долгое пребывание в моем горле эндотрахеальной трубки. – Говорю же, убирайся!

Отем вздохнула и выпрямилась на стуле.

– Я знаю, ты расстроен. Это еще мягко сказано. Ты опустошен. Я понимаю, но не нужно от меня отворачиваться.

Я молчал и смотрел в потолок.

– Уэстон, прошу, поговори со мной. Я не вынесу, если и ты начнешь играть в молчанку, как Коннор.

«Так лучше, Отем. Лучше для тебя. Наше молчание для тебя лучше, чем наше вранье».

Я уставился в одну точку на стене, полностью на ней сфокусировался, чтобы не чувствовать боль Отем.

– Вот как? – проговорила девушка. – Тебе правда нечего мне сказать?

Мне было нечего сказать. Я вложил все свои слова в стихотворение, оставшееся в пустыне, написанное кровью и слезами.

Она тихо ахнула.